Изображение

Как топили на баржах рабочих, крестьян и красноармейцев ! !

Мифы белоэмигрантской казачьей прессы про
большевиков чудовищны и рассчитаны на
абсолютно дебильных граждан которые воспитаны
на телеящике и картинках !

Модератор: Борис Ремезов

Аватара пользователя

Автор темы
Борис Фролов
Сообщения: 284
Зарегистрирован: Апрель 2016
Благодарил (а): 1 раз
Пол: Мужской - Мужской
Belarus

Как топили на баржах рабочих, крестьян и красноармейцев ! !

Сообщение Борис Фролов » 04 июл 2018, 19:20

http://scepsis.net/library/id_3368.html

Гражданская война в России, История Советской России 20-х гг.

Николай Заяц
Предисловие


8 августа 1918 года в городе-заводе Ижевске, расположенном в Прикамье, вспыхнуло восстание, направленное против большевиков. Одним из уникальных черт этого восстания было то, что оно опиралось в значительной мере на рабочий класс и рабочие составляли значительную долю восставших. Восстание не было подавлено в самом зародыше, а распространилось на масштабную территорию, захватив крупные заводы-поселки в регионе: Воткинск, Камбарку, Сарапул. В течение трех месяцев повстанцам удавалось сохранять свою самостоятельность. Благодаря этому Ижевское восстание стало ныне известно как «рабочее восстание против большевистской власти».

Однако истинная подоплека событий была иной. В действительности восстание было заранее спланированной акцией эсеровского подполья и военной организации «Союз фронтовиков», который и стал ударной силой мятежа. Несмотря на то, что первоначальным лозунгом восстания было «Советы без коммунистов», очень скоро он был фактически свернут, и целью повстанцев было провозглашено достижение разогнанного Учредительного собрания и построение истинной демократии, основанной на принципах свобод, провозглашенных Февральской революцией. Благодаря этому Ижевское восстание быстро потеряло свой уникальный характер и стало походить на типичный пример «третьей силы» — Самарский Комуч. Этому способствовало и то, что ижевские социалисты с самого начала ориентировались на самарский пример. Они быстро добились перехода власти от демократически избранного Совета к Прикамскому Комитету Членов Учредительного собрания (Прикомуч).

Кроме сходства во внутренней политике власть Прикомуча характеризовалась еще одной особенностью, присущей Самарскому собрату — военному и гражданскому террору на территории победившего восстания. Несмотря на провозглашение лозунгов построения демократии, которая должна была противостоять и реакционной монархии, и большевистской диктатуре, лидерам «третьей силы» так и не удалось достичь этих планов. Демократия быстро потеснена властью единоличных лиц и военного командования. «Третья сила» учредила демократические институты, но оказалась неспособна обеспечить им реальную самостоятельность и независимость. Вместо диктатуры большевиков население получило диктатуру «демократов», которая оказалась также достаточно жёстка. Это в конечном счете подорвало симпатии к деятелям «третьего пути» и способствовало их поражению.

Советская историография, хотя и не пыталась скрыть сам факт восстания, что было невозможно при его масштабах, в то же время предпочитала не останавливать внимания на этом драматическом эпизоде. В советских изданиях о Ижевско-Воткинском восстание говорилось обычно скупо и лаконично, как о белогвардейско-эсеровском мятеже, в который была втянута значительная часть рабочих Ижевска и Воткинска, и который потерпел крах после наступления Красной Армии. Этот недостаток информации позволил в постсоветское время дать ход множеству спекуляций и псевдоисторических изданий, которые чрезмерно идеализировали историю Ижевского восстания, искажая его сущность. К тому же истории восстания до сих пор посвящены в основном региональные работы местных исследователей. Главным источником о восставших ижевцах для массового читателя стали и остаются белоэмигрантские мемуары.

Был, однако, один аспект политики «третьей силы» и Прикомуча, который советскими изданиями никогда не скрывался и наоборот, часто и упорно подчеркивался. Это террор победившего режима, который, по мысли советской исторической науки, должен был продемонстрировать антинародную сущность победивших «контрреволюционных мятежей», их обреченность и несоответствие классовым ожиданиям масс. В нынешней же литературе этот вопрос наоборот, предпочитают стыдливо замалчивать, изображая власть Прикомуча как власть истинной демократии, реальную альтернативу большевистской и белогвардейской диктатуре. Однако еще в советское время было опубликовано достаточно данных, дающих повод усомниться в этой точке зрения. Одними из них являются свидетельства о «баржах смерти», которые стали олицетворением террора ижевских повстанцев. Так были названы баржи, из-за недостатка арестных зданий приспособленные восставшими для заключения арестованных и пленных. Условия содержания на них были крайне тяжелые. Такие баржи-тюрьмы были установлены повстанцами в Воткинске, Сарапуле и буквально за несколько дней до победы Красной Армии был отдан приказ об установке барж-тюрем на заводском пруду Ижевска.

Больше всего известно о последней, сарапульской барже. История ее такова.

31 августа Народная армия восставших вошла в Сарапул, где до этого располагалось командование 2-й Красной армии, спешно эвакуировавшееся к тому времени по Каме. Быстро разметав советские дружины на подступах к городу, повстанцы захватили значительно число своих противников, не успевших сбежать. В городе установились кровавые расправы. Не щадили никого: советских и партийных работников, максималистов и анархистов, красноармейцев и милиционеров, женщин и подростков, пленных и заложников, просто сочувствующих советской власти. Только в первую неделю прихода Народной армии в Сарапул в городе произошло несколько десятков самосудов.

Первоначально арестованные размещались в самых разных зданиях, приспособленных для этого: конторах, лабазах и т.д. Но основная масса содержалась в бывшем складе винного завода, приспособленного под тюрьму еще при большевиках, так как старое здание тюрьмы сгорело во время солдатских винных погромов в декабре 1917 г. Условия заключения в этой тюрьме были тяжелыми: нар недоставало и большинство заключенных спало на бетонном полу, заедали клопы, питание было недостаточным, а охрана каждую ночь врывалась в камеры, уводя людей на расстрел…

Наконец, в первых числах октября к Сарапулу начала подходить дивизия красного командира Азина. Сарапульская Народная Армия, сформированная из крестьян и мобилизованных рабочих, была крайне ненадежной и не выдержала борьбы с красными, разбежавшись после первого серьёзного боя. Сарапул был взят красными 5 октября (по новому стилю).

Буквально накануне падения города повстанцы вывели всех арестованных из тюрьмы и посадили их на большую баржу, отправив её вверх по Каме. Вскоре она остановилась на пристани Гольяны, встав на прикол. Так сарапульские заключённые оказались в новой тюрьме. Для многих она стала их последним местом заключения. Сохранилось подробное её описание.

Баржа была весьма вместительной и вмещала в себя около 600 узников. Среди них были уроженцы Ижевска, Воткинска, Сарапула, Камбарки, Ершовки (деревни напротив Сарапула), большевики, максималисты, анархисты, заложники, подростки и старики, военнопленные, арестованные за симпатии к советской власти, случайно арестованные. Трюм был сырой — вода на вершок покрывала дно. Задраенные и заваленные тяжестями два люка открывалась охраной только по необходимости, поэтому баржа никогда не проветривалась. Большинство узников было безжалостно обобрано и раздето, поэтому они были вынуждены прикрываться оказавшимися в барже рогожами. Заключенным не оказывалась медицинская помощь, несмотря на то, что многие из них были ранены и больны. Отхожее место пришлось устроить прямо в трюме, от чего узники страдали еще больше. Питание представляло собой десять буханок хлеб на всех заключенных (около фунта в день) и два ведра воды прямо из реки. От истощения множество заключенных заболело и едва могло двигаться. Люди были буквально на грани гибели.

Но самое чудовищное было в том, что охрана регулярно подвергала узников издевательствам и расстрелам. Трудно описать все те пытки, которые пришлось пережить «баржевикам». За почти трехнедельное заключение в трюме плавучей тюрьмы им пришлось испытать несколько массовых расстрелов, которые происходили прямо у них на глазах.

Самым страшным был расстрел 17 октября. На баржу прибыла контрразведка, которая начала «процеживать» заключенных. Делалось это так. Из трюма баржи вызывалось по пять заключенных, которые внимательно осматривались стражниками. Последние состояли в большинстве из сарапульцев и камбаряков, поэтому хорошо знали своих «комиссаров». Узнанных или заподозренных в сочувствии к советской власти расстреливали прямо на палубе. После этого выживших отправляли в трюм другой баржи, установленной рядом, а из трюма сарапульской баржи вызывали следующую пятерку и все начиналось сначала. «Процедив» всех арестованных, стражники пересчитали оставшихся, и загнали их обратно в трюм. Из 522 выживших на тот момент осталось 432. Охрана дала понять, что скоро они прикончат всех оставшихся.

Но баржевикам сказочно повезло. Вскоре после прихода в Сарапул Волжской военной флотилии красные моряки узнали о существовании баржи-тюрьмы в Гольянах и решили любым способом спасти людей от неизбежной гибели. Решено было выдать себя за флотилию белых — 3-й дивизион Волжской флотилии Народной армии Уфимской директории под командованием Феодосьева, чьи суда обороняли устье реки Белая.

18 октября в Гольяны отправились миноносцы «Прочный», «Прыткий» и «Ретивый». С бескозырок матросов были убраны красные звездочки, а красные флаги и вымпелы заменены Андреевскими. Вскоре при приближении к Гольянам краснофлотцы встретили сторожевой катер ижевцев и приказали ему предупредить начальство в Гольянах, что идет уфимская флотилия адмирала Старка. Катер исполнил приказание, и миноносцы беспрепятственно подошли к пристани.

На реке у Гольян стояла баржа с заключенным, а невдалеке два буксира, один из которых конвоировал баржу. На берегу располагалось около 500 вооруженных солдат, а возле церкви стояло артиллерийское орудие без прислуги. Командир миноносца, переодевшись в офицерскую форму, потребовал от командира буксира «Рассвет» отконвоировать «баржу смерти» в Уфу. Тот отказался, ссылаясь на то, что подчиняется только начальнику тюрьмы, который располагался на второй барже. Пришлось обратиться к тюремному начальству, которое, к счастью, ничего не заподозрило.

Буксир вытравил якорь и начал конвоировать баржу вниз по Каме. Миноносцы красиво развернулись на Каме, вызвав восхищение собравшихся на берегу солдат, и оправились вслед за ним. По пути к буксиру молча присоединилось еще одно судно — «Волгарь-доброволец».

Операция была проведена образцово. Никто ничего не заподозрил. Сами заключенные решили, что их ведут топить. Многие из них окончательно потеряли надежду на спасение. Охранники баржи спокойно стояли на палубе, рассматривая миноносцы. У одного их них матросы заметили жандармскую форму.

Когда флотилия уже подходила к Сарапулу, красная флотилия быстро прижала баржу и вынудила ее остановиться. Вспрыгнувшие на борт моряки обезоружили охрану и открыли оба люка, которые вели в трюм. Первым, кого увидели узники, был боцман «Волгаря-добровольца» С.И. Белов, который наклонился над люком и произнес фразу, которые баржевики запомнили на всю жизнь: «Живы ли вы, товарищи?»

Вначале заключенные не поверили, что их спасли. Они считали, что это очередная провокация стражи. Но увидев матросов на палубе, они пришли в бурный восторг. С кораблей баржевикам принесли каши и супа. Им раздали и хлеб — 16.000 пудов хлеба было захвачено матросами на барже возле Камбарки. Радостное возбуждение спасённых продолжалось до самой ночи.

К вечеру все вернулись обратно в трюм, а наиболее больных и раненых матросы разместили на миноносцах. Флотилия продолжила свой путь к Сарапулу. К нему корабли подошли утром.

На пристани спасшихся встретили музыкой оркестра. Город был разукрашен красными знаменами, лозунгами и плакатами. Тысячи людей пришли встретить избавившихся от вражеского плена. Они с удивлением рассматривали истощенных узников, их рогожи, из которых баржевики сделали одежду, головные уборы и даже обувь, обмотав кулями ноги. Это был настоящий праздник. Всех уцелевших отправили либо в госпиталь, либо в столовую.

Матросы Волжской флотилии тем временем вновь отправились по Каме в поход. До них дошли слухи о воткинской «барже смерти». Однако, не зная, что она находится на воткинском заводском пруду, они решили, что имеется в виду камская пристань Галево, которая оборонялась Воткинской Народной армией.

2 ноября флотилия подошла к Галеву. Баржи она, разумеется, не увидела, но успела заметить поезд из 2-3 классных и двух десятков товарных вагонов, который спешно уходил к Воткинску. В этот момент по судам открыла огонь замаскированная воткинская батарея. На открытом пространстве противник мог стрелять прямой наводкой, поэтому Волжская флотилии, получив несколько повреждений, спешно развернулась и ушла обратно в Сарапул.

Поэтому воткинским баржевикам, в отличие от сарапульских, спастись не удалось. В начале ноября, в преддверии захвата красными Ижевска, большая из часть была заколота штыками между поленниц на берегу заводского пруда. Многие из убитых были заколоты десятками ударов штыков, другие наоборот, убиты не до смерти и закопаны в землю еще живыми. Такова была трагедия последних дней воткинских узников.

Тем не менее, большинство сарапульских узников выжило, а некоторые из них даже вступили в красные войска и отправились на фронт. Несколько человек оставили воспоминания о своём заключении, опубликованные со временем, что позволяет ныне во всех подробностях установить реальную картину произошедшего на «барже смерти».

Данная подборка включает в себя четыре воспоминания бывших «сарапульцев». Расположены они в хронологической последовательности. Первое из них представляет развёрнутый рассказ начальника отряда Красной гвардии города Малмыж Е.Е. Малюганова, который рассказывает о своем заключении в плавучем застенке. Автор много уделяет внимание личности камбарского военного комиссара Ульяна Ивановича Манохина, который стал лидером узников и приложил колоссальные силы для их спасения. Второй рассказ принадлежит перу самого Манохина и отчасти дополняет эти сведения. Оба воспоминания опубликованы в 1961 году. В книгах расположены также краткие справки на авторов воспоминаний, которые приводятся перед текстом.

Третье воспоминание представляет собой письмо сарапульского пенсионера А.Е. Ральникова, присланное в Москву в 1950-е. Отрывки из него были опубликованы в книге воспоминаний о боевом пути Волжской Военной флотилии «Этих дней не смолкнет слава» (М., 1958). Однако данный текст приведен по более позднему, значительно измененному изданию, в котором текст письма цитируется относительно полно.

И наконец четвертый рассказ принадлежит перу ижевского большевика Невлера, который написал его еще в 20-е. Долгие годы документ хранился в Центральном государственном архиве Удмуртии и в 2007 году был опубликован в книге Д.О.Чуракова «Бунтующие пролетарии».

Каждое из этих повествований является интересным и важным документом о событиях гражданской войны в Прикамье и истории Ижевского восстания. Собранные вместе они значительно дополняют друг друга, уточняют немаловажные подробности и неизвестные факты, создавая вместе относительно полную картину выживания узников баржи. Немалым достоинством воспоминаний является и то, что их авторы были уроженцами разных мест и поэтому рассказывают о событиях восстания, предшествовавших их заключению в баржу, в разных местностях Прикамья: Ижевске, Сарапуле и Камбарке.

Текст приведен без купюр, ссылки на издания содержатся в конце каждого рассказа. Текст снабжен также указанием страниц в квадратных скобках, которые указывают на его расположение в оригинальном издании. Номер предшествует. Подборка воспоминаний сопровождена редкими фотографиями спасшихся баржевиков, взятых из разных изданий.


Изображение

Изображение

Изображение


Красное казачество всегда было частью Советского народа, верным защитником Советской власти !

Аватара пользователя

Автор темы
Борис Фролов
Сообщения: 284
Зарегистрирован: Апрель 2016
Благодарил (а): 1 раз
Пол: Мужской - Мужской
Belarus

Мифы про баржи. Все с точностью наоборот !

Сообщение Борис Фролов » 17 июл 2018, 19:02

В «плавучей могиле»

Подростком Ефим Малюганов работал кочегаром, а потом машинистом локомобиля. Когда началась первая мировая война, ему было восемнадцать лет.

В 1915 году из города Малмыж Вятской губернии Малюганов уехал на фронт, а спустя два года попал в госпиталь с признаками тяжелого отравления: немцы применили газы. В госпитале впервые услышал молодой солдат о великих ленинских идеях, а вскоре сам стал активным пропагандистом этим идей. За это военный трибунал приговорил Ефима Ефимовича к пяти годам каторги, но приговор не был осуществлен – помешали восставшие солдаты.

Вернувшись в родные места, коммунист Малюганов в октябре 1917 года стал начальником городской милиции, а затем начальником отряда Красной гвардии. Летом 1918 года отряд Малюганова сражался против белогвардейцев. Во время боев за Ижевск Ефим Ефимович был ранен и вернуться в армию уже не мог.

После окончания гражданской войны Е.Е. Малюганов избирался народным судьей в родном городе, а затем работал судьей в Ленинграде; в 1934 году закончил правовое отделение Комакадемии. С 1956 года Е.Е. Малюганов – персональный пенсионер.

Всю ночь я не мог уснуть.

Надоедливо стучали на стыках рельс колеса теплушки, скрипели тормоза. Поезд шел в темноту сентябрьской ночи, оставляя позади все надежды на спасение. Даже самые стойкие из арестованных готовились к смерти, никто не надеялся на гуманность белогвардейцев. Зверски избитые при посадке, мы лежали на жестких нарах и думали о завтрашнем дне.

В Ижевске контрразведчики обращались с нами как со смертниками. Они подгоняли нас ударами прикладом в спину, раненых и больных бросали как поленья в открытую дверь вагона.

Но вот сквозь щели наглухо заколоченного окна мы увидели широкую реку, озаренную лучами холодного осеннего солнца. Я узнал берега Камы. Должно быть, нас везут в Гольяны…

Предположение мое вскоре подтвердилось. Резко затормозив, поезд остановился. Все вскочили с нар.

Несколько минут молчали, прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. Необычайная тишина была /69/ на станции. Но вот загудел паровоз. Снова заскрипели залязгали буфера теплушки.

Поезд двинулся по направлению к пристани. Остановились у причала. На пристани нас встретил отряд белогвардейских солдат. Они с грохотом отодвинули дверь теплушки и закричали:

— Эй, красноголовики, вылезай! — солдаты выстроились у дверей с винтовками наперевес, осыпая арестованных площадной бранью. — Пошевеливайтесь, «совдепы»! Прыгай!
Солдаты подталкивали раненых, пиная ногами падающих, всячески стараясь унизить их и оскорбить.

У причала стояла большая плоскодонная лодка — «завозня».

Лодка несколько раз ходила на середину Камы, где высаживала арестованных на огромную баржу. Пленникам не разрешалось подходить к бортам. Остерегаясь побега, белогвардейцы зорко следили за нашим поведением: стоило кому-нибудь сделать неосторожное движение по направлению к воде — раздавался выстрел.

Баржа, превращенная белогвардейцами в плавучую тюрьму, имела метров шестьдесят в длину и не менее двадцати в ширину. Верхняя палуба была обита кровельным железом. Массивные просмоленные борта не пропускали ни звуков, ни света. В глубоком трюме, высотой не меньше пяти метров, было достаточно просторно, чтобы разместить всех пленных. Два квадратных люка (один на корме, другой на носу) вели на палубу. В люк мы спускались по деревянной лестнице, которая поднималась наверх каждый раз при спуске очередной партии пленников в трюм.

Когда я ступил на дощатый полк баржи и створки западни захлопнулись над головой, мне показалось, что я попал в могилу. Беспросветная мгла вокруг… Пахло сыростью и плесенью. Мы были словно в гробу. Все мои товарищи исчезли во мраке. Только приглушенные голоса выдавали их присутствие. Так прошло минут пятнадцать.

По плеску воды у кормы мы догадались, что подошла «завозня» с новой партией пленников. На палубе застучали солдатские сапоги, с грохотом открылись створки люка, и в квадратное отверстие опустилась деревянная лестница. Вместе с потоками дневного света /70/ в трюм ворвался хриплый голос офицера контрразведки:

— Начальник караула! Принимай комиссаров…
— Есть принять, — ответил начальник и грубо толкнул кого-то к лестнице.
Человек со стоном упал на дно трюма, за ним стали падать другие. Глухие удары прикладов и крики избиваемых отчетливо доносились до нас.

Наконец были спущены в трюм последние арестованные, лестницу подняли наверх, и крышка с грохотом захлопнулась.

* * *
В наступившей темноте я снова потерял ориентировку и, как слепой, с широко расставленными руками, пошел на стоны раненых. Передо мной возник какой-то силуэт, который я принял за человека, но стукнувшись лбом о что-то твердое, я понял, что ошибся. Это была деревянная стойка, поддерживающая верхнюю палубу.

С кормовой части баржи доносился звук капающих капель воды. Влево от люка кто-то хрипло выругался:

— Сволочи! Загнали в преисподнюю! Чуть стойку не выбил о стойку…
— А ты не лезь на стойку, — насмешливо ответил из мрака человек, очевидно, не теряющийся ни при каких обстоятельствах.
Заскрипели доски. Говоривший подошел и, нащупав своей рукой мое плечо, сжал его и сказал:

— Еще одна живая душа? Кто такой? Откуда?
— Я-то…
— Можешь не объяснять: если «я-то» — значит, вятский.
Незнакомец нашел мою ладонь и крепко пожал ее.

— Как в наши края попал?
— Из Агрыза наш отряд… — ответил я громко.
— Не шуми… — шепнул он мне, — иди за мной и помолчи…
Он повел меня в носовую часть баржи. Вскоре мы подошли к группе людей, сидевших на полу. Они разговаривали сдержанным шепотом и сразу же замолчали, услышав наши шаги.

— Принимай гостя из Агрыза! — сказал мой проводник. /71/
— Здравствуйте, товарищи! — сказал я в полголоса и тоже сел на пол.
— А ты, видать, еще зелен. Разве можно кричать о себе в белогвардейском логове? Да еще объяснять, из какого отряда. Тут хоть и темно, а слышно, наверняка шпик посажен. Ему твоя болтливость на руку…
— Ошибся. Больше не ошибусь, — в смущении ответил я.
— Ну ладно, рассказывай, что делается в Агрызе, в Ижевске.
— Может быть, знаешь что-нибудь о Сарапуле и Воткинске? Расскажи подробнее, — зашептал сосед справа.
Сидевшие на полу сдвинулись плотнее. Только по прерывистому дыханию слушателей можно было догадаться, как интересуют их известия «с воли». Но то ли от волнения, то ли из боязни быть подслушанным, я долго никак не мог начать.

Кто-то сказал:

— Ульян Иванович! Кого ты к нам привел? Никак глухонемого?
— Напугали мы его шпиками, вот он и лишился дара речи...
Насмешка меня отрезвила:

— Нет. Я не из пугливых. Просто дайте с мыслями собраться.
— О це дило… зараз бачимо, що голоса не лишився…
— Есть, товарищи, у меня для вас сведения…
Я начал рассказывать о последних событиях на фронте, которые мне были известны. Рассказал о том, что красными войсками взята Казань, о том, что волжская военная флотилия, сформированная недавно балтийскими матросами, прогнала белогвардейский флот к реке Белой. А на станцию Агрыз прибыл сильный отряд под командованием большевика Александра Чеверева. Отряд двигается к Ижевску.

Мой рассказ о переломе на фронте необычайно взволновал всех слушателей. Они вполголоса, но горячо стали спорить о том, как будут развиваться военные действия в ближайшее время. Каждый страстно надеялся на освобождение из неволи, однако многие пони/72/мали, что ухудшение дел белых на фронте взбесит наших палачей, и они расправятся с нами.

— Хорошие вести приятно слушать, — спокойно сказал Ульян Иванович, — но каждый должен взять себя в руки. Не болтать лишнего. Не показывать врагам, что мы знаем о победах красных на фронте. Быть готовыми к решительной схватке с врагами… Будем бороться. Попробуем спастись, умереть всегда успеем.
— Все мы смертники, — угрюмо возразил все время кашлявший человек, — нет нам спасения.
— Говоришь — нет спасения, — разозлился Ульян Иванович, — говоришь, дайте веревку, сам повешусь, так, что ли? Трусость это. Пока живы, пока руки способны что-то делать, а голова соображать, каждую минуту мы должны думать об освобождении.
Слова Ульяна Ивановича приободрили пленников. Посыпались предложения, как можно организовать побег.

Человек, которого все называли Ульяном Ивановичем, оказался камбарским военным комиссаром Манохиным.

Еще не зная этого, но чувствуя в нем не только просто мужественного человека, но и уверенного в правоте нашего дела вожака, я спросил:

— А вы… Ульян Иванович, большевик?
— Я… — Манохин понизил голос, — член партии. А ты?
— Тоже большевик. Перед арестом вступил. Только билета не получил…
— Добро… Как зовут?
— Ефим.
— А по батюшке?
— Ефимович.
— Ну так вот что, Ефим Ефимович, коммунистов среди заключенных немало, одну линию держать будем…
— А как нам от шпиков уберечься?
— Всех называть либо по кличкам, либо по именам… никого к себе не подпускать, если разговор какой-нибудь важный… Понял?
— Понял, — сказал я, — авось провокаторы к нам не пролезут.
— На авось не надейся, — задумчиво проговорил /73/ Манохин и прислушался к шуму на верхней палубе. — Слышишь, опять завозились сволочуги…
Палуба, обитая кровельным железом, загремела. Торопливые шаги солдат, обутых в тяжелее сапоги с подковками, были отчетливо слышны всем находящимся в трюме.

Предчувствуя какую-то беду, заключенные стали подниматься с пола. По рядам прошло тревожное:

— Сейчас начнут выволакивать…
Открылся кормовой люк. Поток света ослепил нас. Приготовившись к самому худшему, все молчали.

— А ну, выходи! — раздался зычный голос одного из тюремщиков. Он стоял у люка и похлопывал нагайкой о блестящие желтые краги.
Мы молча смотрели на угрюмое лицо Манохина и ждали.

Манохин крикнул тюремщикам:

— По какому делу?
К квадратному проему подошел офицер в английском френче и синих кавалеристских галифе.

— Спустите трап! — скомандовал он. — Сержант, подготовьте списки отправляемых в Уфу…
Снова тишина.

Слышно было только тяжелое дыхание тюремщиков, спускающих лестницу.

— Ну как, товарищи, выходим? — спросил Манохин.
Никто не решился сказать «да».

— Двум смертям не бывать, одной не миновать! — раздался вдруг зычный голос.
На лестницу ступил высокий мужчина с окладистой русой бородой, обутый в лапти, на плечах его топорщился армяк из самодельного крестьянского сукна. Он посмотрел ясными голубыми глазами на толпившихся у лестницы людей и твердой поступью стал подниматься по ступенькам.

Все снова взглянули на Манохина. Ульян Иванович дал нам знак держать вместе и показал рукой наверх. Мы поняли. Поднялись на палубу. Свежий воздух опьянил нас.

Манохин шел спокойно, зорко посматривая по сторонам. Думал он, конечно, о побеге. Об этом же думали и все остальные.

Когда мы поднялись наверх и не торопясь, раздражая этим конвойных стали строиться вдоль борта, то /74/ вдруг поняли, что тюремщики, вооруженные до зубов, заметно побаиваются. Одетые в лохмотья, небритые, с зелеными от голода лицами, в кровавых шрамах и загноившихся ранах сверкающими ненавистью, мы действительно были страшны.

Почему же Манохин не дает сигнала?

Как бы в ответ на это вопрос мы услышали клацанье винтовочных затворов. С кормы и с носа на нас навели зеленые стволы пулеметов.

В носовой части баржи стояла группа офицеров, пристально наблюдавших за пленниками. Они высматривали кого-то. Наконец, высокий офицер с коротко подстриженными рыжими усами, положив правую руку на кобуру револьвера, громко произнес:

— Начальник караула! Ко мне!
— Есть, господин капитан! — приложив руку к козырьку фуражки, вытянулся начальник караула.
— Осмотреть трюм. Поднять всех наверх!
— Есть поднять наверх!
Унтер с конвойными быстро спустился в трюм, и через несколько минут на лестнице раздалась громкая ругань. В люке появились, подталкиваемые сзади, два полураздетых человека. Шатаясь, они вступили на палубу. Это оказались китайцы. Видимо, их только что избили — свежие кровоподтеки избороздили лица. За ними подняли на палубу совершенно слепого мальчика, лет шестнадцати, и человек десять тяжелораненых, падавших от слабости на каждой ступеньке. Палачи подгоняли их прикладами и рукоятками наганов.

Большинство выстроенных на палубе заключенных было без верхней одежды, в нижнем белье. Осенний ветер пронизывал до костей, некоторые так дрожали от холода, что не могли сказать ни слова.

На раненых были надеты пиджаки — это Манохин распорядился отобрать одежду у здоровых. Рыжеусый офицер тотчас же это заметил.

Он строго спросил унтера:

— Почему эти в верхней одежде? Раздеть!
Тюремщики мгновенно бросились выполнять приказ, срывая одежду вместе с заскорузлыми от крови бинтами.

— Раздевайся, сволочь! А ну, живо! — кричали палачи. /75/
Кто-то из раненых закричал:

— На, расстреливая, в пиджаке стреляй, чего канителишься!..
На него навалились тюремщики. В эту минуту, воспользовавшись суматохой, один из раненых подбежал к борту и с криком:

«Товарищи! Прыгайте в Каму!» — прыгнул в воду.
В тот же миг прогремело три выстрела и раздалась команда:

— Лодку!
Резко затрещал пулемет. Это было уже с лодки, где, очевидно, тоже были стражники.

Офицер бросился к борту и сделал несколько выстрелов из нагана. Беглец все-таки поплыл к берегу, слабо шевеля руками, но стражники на лодке догнали его и прикончили смельчака ударами штыков.

Манохин стоял, сжав руки, белый как полотно. Он сдерживал себя, чтобы не кинуться на палачей.

Он понимал, что только выдержка может спасти коллектив. Героический подвиг раненого, прыгнувшего в Каму, остервенил белых, они использовали это как повод для «наказания». К борту поставили двух китайцев.

Офицер в коричневом френче отсчитал из шеренги еще восемь заключенных и приказал поставить их рядом.

Прогремели два залпа.

Звонко прозвенел чей-то юношеский голос:

— Товарищи… Отомстите за нас!
Резко затрещал пулемет.

— Да здравствует революция! — раздался громкий вскрик.
Мелькнули силуэты падающих за борт расстрелянных.

Никто из них не просил пощады. Они умерли прекрасно.

Мы не знали ни фамилий их, ни имен…

Нас, оказывается, выгнали на палубу для «проверки». Пересчитали и прикладами снова загнали в трюм. Мы увидели над собой сияющий солнечный квадрат, услышали стук крышки люка, и опять наступила гнетущая тьма. /76/

* * *
Все сгруппировались вокруг Манохина. Никто не видел его, но все шли на звук его голоса.

— Ульян Иванович, что делать? — спрашивали мы его, потрясенные всем происшедшим.
— Теперь вы поняли, товарищи, — медленно сказал Манохин, — что такое белое офицерство? Они хотят, чтобы мы встали на колени, выдали своих руководителей, они хотят превратить нас в изменников, в трусов: лишить нас воли, мужества, лишить нас человеческого достоинства.
Лучше умереть! — сказал кто-то во мраке.
— Не торопись умирать, — резко отпарировал Манохин, — будем бороться, но не по одиночке, а вместе. Видели, что получается, когда каждый действует за себя?..
Наступила тягостная пауза.

Манохин, помолчав немного, добавил:

— Красная Армия взяла Казань… Белогвардейцы отступают. Продержимся немного и дождемся освобождения.
Все одобрительно загудели в темноте. Люди, только что смирившиеся с горькой судьбиной, с неизбежностью самой смерти, вдруг ожили и стали требовать действий:

— Говори, что делать?
— Как продержаться-то?
— Правильно говоришь, Ульян Иванович, умереть всегда успеем. А если уж бороться, то шевелить мозгой всегда нужно…
Манохин негромко проговорил:

— Прежде всего, товарищи, осмотритесь вокруг, не подсадили ли к нам беляки своих лазутчиков? Нет ли среди нас незнакомых людей?
— В такой темени и своих не узнаешь, — раздался насмешливый голос справа.
— Кто это жалуется на темень? — ответил другой задорный молодой голос.
— Я жалуюсь, — подтвердил шутник.
— А ну, давай, что можно зажечь. Бумагу или спичку.
— Чем зажигать-то будешь? — недоверчиво спросил первый. — А ты давай. Огонек найдется. /77/
— Чудеса показывать будешь?
— Зачем чудеса, на, пощупай, спичка у меня есть…
Слова эти всех взволновали. Люди зашумели.

— Поищем, товарищи, может, и найдем, — ответил Манохин.
Все разбрелись по трюму и начали обшаривать каждый угол.

Вдруг из носовой части баржи раздался радостный голос:

— Давай сюда! Здесь целый склад кулей из мочалы…
Мы бросились на нос, нащупали штабеля кулей. Мочала наверху была совершенно сухая.

Каждый захватил себе для подстилки несколько кулей. Вернувшись к владельцу спички, мы нащипали мочалы и свили из нее несколько длинных жгутов.

— Эй, чудотворец, зажигай свою беляночку!
Владелец спички достал ее и терку от спичечного коробка, стал чиркать. Все замерли.

Раздался хлопок. Блеснула искра, но спичка не загорелась.

— Эх, черт ее дери! Головка отскочила! — горестно воскликнул чудотворец.
— Вот так всегда! Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! — раздался голос насмешника.
— Ладно, ты тоже повремени, есть еще одна, заветная… Я ее сейчас о волосы посушу…
Наконец он осторожно потер спичкой о терку.

В наступившей тишине мы услышали слабый треск, спичка слегка зашипела, осторожно заискрилась и вдруг вспыхнула.

— Мочало! Давай мочало! — крикнул человек со спичкой.
— Поджигай! — ответил я.
Мочало загорелось не сразу. Сперва оно зашипело, окуталось белым дымом и только потом вспыхнуло веселым пламенем.

Вздох облечения пронесся по рядам. Два факела осветили трюм.

Узники увидели друг друга: бросились обниматься. Владельца спички стали качать…

Манохин сказал:

— Вот что, друзья! Один факел нам нужен для /78/ осмотра баржи, а другой будет вроде неугасимой лампады.
Он осмотрелся по сторонам и сказал бородатому мужику в суконном армяке:

— Вас, дедушка, я попрошу караулить огонь. Сами понимаете, как он нам дорог. Мочалы хватит, крутите жгуты, да посматривайте, чтоб факел не погас.
Мы пошли вслед за Манохиным осматривать трюм. Внимательно всматривались в лица узников.

«Новичков» не обнаруживали. Очевидно, белые не догадались или не успели подсадить своих шпионов.

Манохин успел побеседовать с каждым. Узнавал, откуда он, за что арестован. Выяснилось, что большинство арестованных — члены партии, советские работники. Была группа заложников: братья, отцы, сыновья тех, кто служит в Красной Армии. Среди заложников было много стариков и подростков.

Ни у кого не сохранилось ни клочка бумаги, ни карандаша, чтобы составить список. Почти никто не знал фамилий расстрелянных. Ижевцы знали своих ижевцев, воткинцы — воткинцев, сарапульцы — сарапульцев. Были здесь и старики из Камбарки и Ежовки. С трудом, но все же пересчитали всех заключенных. В трюме было пятьсот восемь человек.

Оказалось, что подавал насмешливые реплики в темноте матрос в равной тельняшке по фамилии Громов. Этот неунывающий морячок называл себя «коммунистом-максималистом», и то ли в шутку, то ли всерьез, бормотал: «Анархия — мать порядка, анархия — мать порядка!» Потом, правда, сознался: он и не понимает, что это за слово — анархия.

Бородатый мужик в армяке, хранитель огня, сочувственно поглядел на него как на больного и покачал головой: — Эх ты, молодей, забубенная головушка!

Прозвище «Забубенный» так и прилипло к морячку. Да он и сам не возражал.

Молодой паренек, умудрившийся через все обыски пронести две спички, тоже получил прозвище — «Чудотворец». Под этим именем он и остался в моей памяти.

Манохин предложил всем собраться по землячествам: ижевцы — к ижевцам, воткинцы — к воткинцам. Каждое землячество должно было твердо знать число своих чле/79/нов и в трудную минуту держаться вместе. Было организовано пять групп. Пять руководителей землячеств во главе с Манохиным организовали нечто вроде партийного комитета.

Свет факелов, горевших в темноте, стал светом надежды. Вместо разговоров о смерти и унылых причитаний люди в землячествах, руководимые партийным комитетом, беспокоились теперь о том, как помочь раненым, как устроить нечто вроде уборной в дальней углу кормы. Были созданы санитарные группы, ответственные за чистоту, и выделены дежурные «по поддержанию огня».

Поистине, парень, сохранивший две спички, был чудотворцем.

Так прошел день, первый «светлый день» в жизни узников. Окрыленные смутной надеждой на избавление, люди впервые заснули «спокойным» сном на мочальных подстилках, накрытые одеялами из мочалы.

* * *
Ни у кого не было часов: белогвардейцы охотились за ними с особенным усердием. Мы не знали, день или ночь на воле. Это удавалось установить только с появлением стражников.

Вот загремели засовы люка. Затопали сапоги солдат на палубе. Очевидно, сменялся дневной караул. Наверное, наступил вечер.

В квадратном проеме люка не было видно солнца. На фоне темно-синего вечернего неба показался силуэт охранника.

Манохин тихо распорядился:

— Прикройте кулем свет.
Охранник крикнул в темноту трюма:

— Эй, принимай шамовку!
По лестнице спустились два солдата и швырнули на пол два куля с хлебом.

Подоспевшему моряку передали два ведра воды и быстро захлопнули люк.

«Забубенный» поставил ведра. Манохин подошел к кулям с хлебом и стал рассматривать буханки.
Красное казачество всегда было частью Советского народа, верным защитником Советской власти !

Аватара пользователя

Автор темы
Борис Фролов
Сообщения: 284
Зарегистрирован: Апрель 2016
Благодарил (а): 1 раз
Пол: Мужской - Мужской
Belarus

Мифы про баржи. Все с точностью наоборот !

Сообщение Борис Фролов » 17 июл 2018, 19:02

— Десять буханок на пятьсот человек. Не жирно, — сказал он. /80/
— Да камской воды по рюмашке, — добавил моряк.
Воды действительно приходилось по рюмке на брата. Один литр воды на двадцать пять человек.

Собрался совет коммунистов.

Манохин показал черствую буханку:

— Как будем делить?
— Сломать пополам, потом еще пополам…
— Нет… — Манохин попробовал разломить буханку на две части, — Ничего не получается. Раскрошим хлеб.
— Может быть, железку какую-нибудь найти вместо ножа?
— Зачем искать железку? Ножик имеется… — отозвался «Забубенный».
— А ну, папаша, прибавь огоньку…
Моряк отстегнул резинку, на которой держатся носки и вынул маленький перочинный ножик.

— «Чудотворец» номер два, — восторженно промолвил я.
— Чудеса, ей-богу! Ты, случаем, не фокусник? — бородатый мужик поближе поднес к ножичку свой факел.
— Чудес на свете не бывает. За этот складешок мне, папаша, пришлось несколько ударов прикладом принять, — с достоинством ответил «Забубенный».
— Моряк всегда соображает: когда меня обыскивали, я нарочно упал и успел складешок за резинку засунуть. А чтоб отвлечь охранника, выругал его. Он мне зато и всыпал…
Ульян Иванович тщательно разметил буханку легкими надрезами и попросил проверить его. После проверки Манохин, не просыпав ни одной крошки, раскроил черствую буханку на пятьдесят частей. Также он поступил и с остальными девятью буханками.

Когда хлеб был роздан по землячествам, настало время делить воду. В первую очередь разнесли воду больным и раненым. Черпали воду маленькой жестяной баночкой из-под ружейного масла.

Каждому полагалось только пол-банки. Как ни ничтожен был наш ужин, но все-таки он подкрепил силы. Ведь белые держали нас без воды и хлеба почти сутки, с момента посадки на баржу.

Ночь прошла сравнительно спокойно. Стражники не будили. Плохо было больным и раненым. Их мучила жажда. Простуженные, они изнывали от жара, их трясла лихорадка, мучительно ныли раны. /81/

— Пить… братики, помогите… дайте пить… — кричали и стонали они в полубреду.
Несколько баночек воды, оставленные после дележки в запас, были быстро израсходованы. А раненые требовали еще.

Ульян Иванович утешал раненых, давал пососать пустую, но еще влажную банку.

Всю ночь он не спал. Его тоже бил озноб. Когда-то, на фронте, Ульян Иванович болел туберкулезом. С виду крепыш, теперь он хватался за грудь и надрывно кашлял. В груди у него что-то клокотало и свистело, на губах иногда показывалась розовая пена.

Только под утро, измученный, Манохин упал в беспамятстве около «негасимого огня». «Дедушка» подложил под его голову несколько мочальных кулей.

— Умаялся… Что делать без него будем…
Но железная воля Манохина оказалась сильнее недуга.

Когда наутро затопали по палубе караульные, Ульян Иванович поднялся первым. За ночь глубоко запали глаза, веки стали красными, болезненными. Люди видели, что он болен, но не сдался болезни, и сами забывали о своих страданиях.

Много лет прошло с той поры, но когда я вспоминаю сегодня о первой ночи в барже, я всегда вижу перед собой лицо Манохина, больного, но не сдающегося. Он был примером для всех нас, молодых коммунистов.

* * *

Шли часы, дни сменялись ночами, мерно отсчитывая ход времени, плескались волны Камы о борт баржи, по утрам глухо стучали сапоги стражников на верхней палубе, с грохотом и скрипом, как обычно, раскрывался люк над головой, и нам сбрасывали неизменные десять буханок…

Время шло.

Близилась развязка.

Нас называли смертниками. Многие из заключенных умерли от ран, болезней, голодного истощения. Палачи стремились взять нас измором. Они надеялись, что в среде узников найдется хоть один предатель и выдаст коммунистов и комиссаров. /82/

Однажды в трюм спустилось два офицера. Один из них в коричневом френче был нам знаком. Это он командовал расстрелом на барже в первый день.

— Большевикам подняться наверх! — громко приказал он.
— Кто из вас есть большевик? — с явно нерусским акцентом произнес второй белогвардеец.
— Комиссарам и «совдепам» приказываю подняться наверх! — повторил команду рыжеусый.
Непроницаемо спокойным был Манохин. Никто не встал по команде офицера, никто не ответил на его вопрос.

— Ах так! Красная сволота! Сопротивляться? — заревел разъяренный офицер.
— Я научу вас выполнять команду!
Оба офицера выскочили из трюма.

Тотчас на палубе загремел голос рыжеусого:

— Караульный! Взводу стрелков спуститься в трюм! Поднять сюда всю шатию! Будут сопротивляться — поднимайте штыками!
Манохин, воспользовавшись паузой, торопливо спросил:

— Кто из вас, товарищи, рискнет пробраться в кубрик водолива?
— Я! Позвольте мне! — убежденно ответил «Чудотворец».
— Хорошо. Становись крайним на фланге. Во время построения мы заслоним тебя. Нагнись и нырни в кубрик. Понял? Задача простая. Если удастся бежать, беги. Дашь знать нашим.
Манохин обнял смельчака за плечи и крепко поцеловал.

— Действуй! Но без моего сигнала не начинай… — и, повернувшись к нам, сказал: — Всем подниматься наверх! На провокацию не поддаваться! За борт не прыгать!..
Манохин двинулся к лестнице, но бородач успел раньше:

— Нельзя так, Ульян Иванович! Зачем первым лезешь? Ты нам еще нужон. Ой, как нужон! Ты погоди…
Бородач схватил за руку слепого и стал быстро /83/ подниматься наверх. За ним поднялся седой старик. За стариком потянулись все остальные.

Как и в день первого расстрела, на палубе баржи был выстроен взвод солдат, но группа офицеров на этот раз была значительно больше. Самым главным из них, по-видимому, был какой-то иностранец в коверкотовом френче без погон, в галифе.

На губах иностранца играла деланная улыбка, обнажая золотые зубы.

Он что-то негромко сказал окружающим, а потом ласково попросил нас:

— Прошу вас, господа… кто господа большевики и комиссары — пройти в носовой часть этого судна…
Его фальшивому тону никто не поверил. Шеренга наша не шелохнулась.

— Большевики, два шага вперед! — скомандовал рыжеусый.
— Здесь большевиков и комиссаров нет. Есть рабочие, крестьяне, старики, да вон слепой инвалид! — четко и громко ответил «Забубенный».
Манохин с восхищением посмотрел на смелого моряка

— Молчать! — заорал офицер.
— Чего молчать, сам спросил — я ответил, — невозмутимо возразил матрос.
— Разговаривать? Получай!
— рыжеусый наотмашь ударил по шее матроса. Синяя полоса тотчас проступила на коже.

«Забубенный», стиснув зубы, молчал. И снова Манохин с благодарностью взглянул на него.

Иностранец подозвал рыжеусого и еще одного молоденького прапорщика. Они медленно пошли вдоль шеренги, ощупывая взглядом каждого. Иногда они останавливались, и иностранец говорил:

— То есть болшевик! К борту!
Иногда этот палач останавливался и пристально смотрел в глаза узнику:

— Вижу злой мысл… К борту!
По какому признаку определял он большевиков — неизвестно. Пожалуй, по росту. Отобрав двенадцать узников, он приказал им построиться по правому борту спиной к воде. /84/

Не успели мы разглядеть лица товарищей, как раздалась команда рыжеусого:

— По правому борту огонь!
Пулеметчики мгновенно выполнили приказ. Десять человек, не вскрикнув, упали за борт, а двое, еще живые, хрипели на палубе. Стражники их добили штыками и сбросили в воду.

По нашим рядам прошел какой-то грозный шелест. Солдаты моментально взяли винтовки на изготовку.

Я посмотрел на Манохина. Он стоял бледный, с горящими глазами. Я понял, какой страшное напряжение он испытывал. Стоило ему дать сигнал, и мы бросились бы на своих палачей. Но сигнала в эту минуту дать было нельзя. Истощенные от голода люди еле передвигались. Бунт был бы подавлен. Скольких жертв стоила бы такая безрассудная попытка!

Манохин был неподвижен. Ни один мускул его лица не дрогнул.

Почувствовав опасность, офицер в коричневом френче скомандовал:

— Спустить всех в трюм! Быстро!
Команда «быстро» давала возможность стражникам «поторапливать» узников плетками и прикладами.

Снова началось избиение, и, чтобы спастись от прикладов, многие, не глядя на ступеньки, прыгали в люк. В этой обстановке «Чудотворцу» не удалось проникнуть в кубрик водолива, и он, подхватив раненого, спустился в трюм.

Последним к люку подошел бородач.

Его остановил рыжеусый офицер.

— Обожди, казак!
Бородач остановился.

— Ты как сюда попал? — с напускным сочувствием спросил офицер.
— Шел из Гальян в Ижевск, остановила застава. Документ требуют показать, а какие документы у хрестьянина, пачпортов нам не выдавали… Вот и заарестовали, — ответил бородач.
— По одежке вижу, ты крестьянин справный…
— Бог милостив, своим хлебушком живу… /85/
— С большевиками не якшался?
— Куда там… они ведь в церкву запрещают ходить …
Офицер улыбнулся:

— Вижу, тебя посадили по ошибке. Как звать-то?
— Архип Петров… — Так вот, Архип, могу я тебя освободить…
— Ваше благородие, вызвольте из баржи, век за вас бога буду молить…
— Заслужить надо…
Офицер замолк, испытующим взглядом оценивая бородача.

— Воля ваша… что хотите, сделаю, только не знаю, что?..
— Сообщишь, кто у них там главные комиссары, понятно?
Бородач с непроницаемым взглядом ответил:

— Так они не мне не скажут…
— Вот дурень! Ты войди в доверие. «Без труда не вынешь и рыбку из пруда». Ну, иди. Через два дня я тебя вызову. Понял?..
Бородач побрел к люку.

* * *
Только за ним захлопнулась крышка люка, «Чудотворец» подскочил к Манохину. Волнуясь, он зашептал:

— Смотрите на иуду. Продал нас за копейку.
Манохин недоумевающее отступил:

— В чем дело? Кто иуда?
— Вон он! Предатель! — «Чудотворец» показал на бородача. — Целый час любезничал с офицерами. Я слышал.
Бородач, не смущаясь, подошел к Манохину и отвел его в сторону…

— Я сам расскажу, Ульян Иванович. Разве ж я предатель? Отозвал меня рыжеусый, да и стал уговаривать, чтобы я сообщил ему, кто у нас главные комиссары. Вот и все дело. А я, покуда он говорил, по сторонам поглядывал.
Манохин спросил:

— И что же ты ответил?
— Ответил, что подумаю.
«Чудотворец» не выдержал: /86/

— Значит, ты иуда и есть!
— Не торопись, мил-человек… Вот, к слову, хотел ты спрятаться в кубрик водолива, а того не знаешь, что нет там никакого водолива, а давно уж караульное помещение. Сцапали бы тебя, как миленького…
— Да, ошибка могла произойти страшная, — в раздумье отозвался Манохин. Он давно понял, что бородач неплохо сыграл свою роль простака, и теперь надо только обдумать, как ему вести себя дальше.
— На носу и на корме, — моторные лодки с пулеметами, — продолжал бородач. — До берега чуть не пол-версты, поплывешь — догонят. А на берегу ни кустика, спрятаться негде. Бежать можно только ночью, значит, нужно добиться, чтобы стражники открыли люк в ночное время. Смекаете? Не просить сейчас воды, а дотерпеть до ночи. Ночью начнем шум поднимать, авось люк-то и раскроют…
Мы смолкли… Если и был какой-то шанс на спасение, так это побег в ночное время. Старик был прав.

Мы ждали решения Манохина. Но он молчал.

— Еще есть время до ночи обдумать, — сказал «Забубенный». — А предложение старика дельное! Подняться и стучать по крышке люка. Когда откроют, попросить воды. Взять ведро — и в морду охраннику вплеснуть… Пока он очухается, бух за борт, — тогда ищи-свищи в темноте.
— Не горячись. Горячая голова — плохой советчик! — ответил Манохин. — Обдумаем.
Матрос все же выговорил право первому броситься на стражника.

Когда наступил назначенный срок (ход времени отмечали количеством сгоревших мочальных жгутов), приготовились к нападению.

Наконец, когда сгорел двадцать пятый жгут, Манохин подал сигнал начинать.

— Эй! Охрана! — заорал матрос, бешено стуча в крышку люка. — Давай воду! Люди пить хотят!
На палубе было тихо. Неужели не слышат?

Матрос снова заколотил по доскам люка. Кто-то передал ему найденное в трюме березовое полено. Матрос пустил его в ход.

На палубе загремели шаги. К люку подошли два стражника. /87/

— Пить дайте! — жалобно прокричал матрос. — Люди пить просят… Забыли воду дать…
Люк открылся. Над нами темнела синева небосвода. Небо было усеяно звездами. Мы не ошиблись.

— Чего орешь? — хрипло спросил стражник.
— Христа ради… водицы… забыли вы воду дать… старики умирают… дайте воды… — тоскливо бубнил матрос.
— Чтоб вы подохли все… Спать не даете! — недовольно проворчал стражник, но, по-видимому, все же решил дать воды. — Рябинин, зачерпни в реке ведерко!
«Забубенный» с наших плеч потихоньку вылез из люка на борт. Он весь напружинился и не сводил напряженного взгляда с охранника. Керосиновый фонарь горел на корме, освещал матроса. Мы его хорошо видели.

Вернулся Рябинин с ведром воды.

«Забубенный» заметил, что оба охранника без винтовок. Матрос задумался: дело неважное. По плану нужно было сперва завладеть винтовками, а потом уже бросаться на разоружение остальных караульных. Кулаками много не навоюешь. Отступать некуда. Придется выдержать рукопашный бой сразу с двумя. Он стал шарить вокруг, ища березовое полено, но не нашел. Полено упало в трюм.

Рябинин подал воду.

— На, угощай «совдеповцев»! — сказал он, передавая ведро первому стражнику.
Внизу, в эту минуту, стояли наготове с рогожными кулями Манохин, бородач, «Чудотворец» и другие. Они должны были вскочить на плечи товарищей и выпрыгнуть на помощь «Забубенному».

Как было задумано, «Забубенный», принимая от охранника ведро с водой, мгновенно вскочил, выплеснул воду в лицо оторопевшему о неожиданности солдату. Матросу удалось повалить его на палубу. На подскочил второй солдат, оба они стали кататься с матросом по палубе.

— На помощь! В ружье!..
Из караулки уже бежало человек двадцать с винтовками наперевес. А матрос, прижатый к полу двумя /88/ дюжими стражниками, кусаясь, напрасно старался выкарабкаться из-под них.

Выскочившие из люка Манохин и «Чудотворец» кинулись на помощь товарищу.

— Назад, в трюм! — прокричал Манохин.
Он схватил матроса за ногу, рванул из-под стражников и потащил к люку.

В ту же минуту на корме раздался крик:

— Лови! Лодку!..
Послышался резкий всплеск воды. «Чудотворцу» удалось прыгнуть за борт.

Манохин и матрос бросились в люк. Мы подхватили их на руки.

Сквозь грохот выстрелов никто не услышал, как захлопнулась крышка люка.

Долго гремела палуба от топота тяжелых сапог, пулеметного треска, ружейных залпов и криков стражников. Очевидно, белогвардейцам не удалось обнаружить беглеца, так как беспорядочная стрельба в ночном мраке продолжалась минут двадцать.

«Забубенного» трясло. Весь в синяках и ссадинах, он возбужденно кричал Манохину:

— Почему, комиссар, прекратил борьбу? Почему не дал нам уйти из этой могилы?
— Потому, что из этой могилы оставалась дорога только в другую могилу, — мрачно ответил Манохин.
— Удалось же одному…
— Да, одному удалось. Конечно, если его не поймают на берегу. Но всем остальным убежать было нельзя.
— Вот пока белые со мной возились на палубе, и нужно было прыгать за борт всем, кто может, — упрямо твердил «Забубенный».
— Зелень ты морковная, — рассердился Манохин, — неужели не понимаешь, что пока мы тут выкарабкивались бы из люка, нас всех поодиночке на небеса отправили?
— Верно Ульян Иванович рассудил, — подтвердил степенный бородач, — молодежь — она горячая, ни своей жизни, ни чужой не щадит… Трюм-то наш, почитай, в два роста человеческих. Попробуй, выскочи…
Сожгли еще восемь мочальных жгутов. Споры окон/89/чились. Шум на палубе затих. Но в тишине этой было что-то зловещее.

Каждый понимал, что белогвардейцы жестоко отомстят нам за нападению на охрану и побег нашего товарища.

— Будем ждать помощи от «Чудотворца», — сказал я, искренне веря, что человек, принесший нам в баржу огонь, не может пропасть.
Действительно, нам больше ничего не оставалось делать. Только ждать. Словно по команде, все стали укладываться на мочальных подстилках и через минуту уже спали. Только у «вечного огня» по-прежнему дежурил бородач и полулежал рядом с ним болезненно бледный Манохин.

Не помню, сколько я спал, но проснулся, почувствовав резкий запах паленой шерсти. «Наверно, у бородача загорелся армяк», — подумал я в первую минуту. Но, приглядевшись, увидел, что старик деловито подносит зажженную мочалу к бороде.

— Что вы делаете, папаша?
— Бреюсь! — спокойно ответил бородач. На утро обязательно над нами расправа будет. Хочу, чтобы никто меня не признал.
Проснулся «Забубенный», удивленно всплеснул руками:

— Смотри, как помолодел, папаша! Жениться надумал?
Бородач вместо ответа протянул руку к матросу.

— Дай, мил-человек, ножичек твой заветный, подравнять бороду…
Матрос вызвался сам провести эту операцию. Нож был тупой, приходилось срезать бороду чуть ли не по одному волоску.

Когда «бритье» закончилось, неунывающий «Забубенный» оглядел бородача:

— Теперь, папаша, вы у нас будете именоваться «расстригой».
Все засмеялись.

Солидный бородач превратился в какого-то лысоватого щелкопера. Он еще не закончил свой грим — растер на ладони пепел от жгута и измазал лоб и щеки. Лицо стало совсем неузнаваемым.

«Забубенный» тоже принялся маскироваться: осо/90/бенно тщательно замазывал он свои недавние болячки и ссадины. По этим ссадинам враги могли бы его быстро обознать.

— Кому пожертвовать тельняшку? — весело спросил матрос.
«Хранитель огня» взял тельняшку:

— Слепому оденем. Его-то никто не заподозрит.
— Правильно, папаша, ума палата у вас. Я бы никогда не додумался.
— А тебе мой армячок впору будет?
Матрос смутился:

— Вы, папаша, не шутите? Против вас я вдвое меньше…
— Нет, не шучу. Мне теперь ни в лаптях, ни в армяке появляться никак не позволено.
Матрос надел на себя армяк и лапты и прошелся перед нами в танце. — Эх, яблочко, куда ты котишься, на баржу попадешь, не воротишься! — он лихо свистнул и притопнул ногой. Несколько часов тому назад этот человек на волосок от смерти, а сейчас, как ни в чем не бывало, веселился. Неистребимый оптимизм матроса ненадолго передался и нам.

Однако вспышка веселья быстро погасла. Наступило утро. Застучали сапоги стражников по палубе. Надвигалась расправа.

* * *
Нам перестали давать воду и хлеб.

Сколько времени прошло — никто точно не знал. По сгоревшим жгутам можно было предположить, что не меньше суток.

Мы изнывали от духоты и смрада, нас мучили голод и жажда.

Изнуренные голодовкой, мы двигались как сонные мухи, еле передвигая ноги. Большинство заключенных лежало без движения, зловещем оцепенении, экономя силы. Малейшее движение сопровождалось одышкой. Я помню, что даже такая простая «работа», как витье жгутов, изматывало последние силы.

Дорого нам обошлась попытка бежать.

Конечно, враги могли нас всех уморить голодом и тем самым сэкономить пули. Но им хотелось «выловить /91/ самых главных комиссаров», и поэтому они решили дать нам «еще немножко подышать».

Когда на вторые сутки открылись сразу два плотно задраенных люка, по барже пронесся живительный сквознячок.

Даже самые слабые, освеженные струей холодного воздуха, поднялись на ноги.

Наверху заорали:

— Выходить наверх! Всем!..
На палубе нас погнали под градом ударов от кормового люка к носовому.

— По одному в затылок! Живо!
Прошли мимо нас офицеры, мы услышали:

— Где чернобородый?
Рыжеусый офицер тщательно осматривал каждого узника, задерживая взгляд на подозрительных. Он искал бородача. Дошла очередь и до «Забубенного». Измазанный сажей, в огромном неуклюжем армяке, он, конечно, мог вызвать подозрение. Но судьба была милостива к матросу. Его, Манохина и меня офицер пропустил сразу.

Хуже было с бородачом — «расстригой». Высокого роста, плечистый, он пытался согнуться и вогнать голову в плечи.

Белогвардейцы осматривали его дважды.

— Где курчавый латыш в тельняшке? — хриплым голосом спросил его рыжеусый.
— Не знаю, — ответил старик.
— Ну и проваливай! — хлестнув плеткой, злобно пробурчал офицер.
Когда осмотр шеренги стал подходить к концу, людей начали «процеживать» более тщательно.

Около сорока человек, наиболее здоровых и рослых на вид, были посланы «к борту». Это означало верный расстрел.

На этот раз, боясь бунта, белогвардейцы открыли огонь только тогда, когда добрая половина узников уже скрылась в носовом люке.

Но прыгая в люк, я услышал:

— Да здравствует Ленин! — голос прозвучал ясно и отчетливо. /91/
* * *
Через некоторое время нам спустили на веревке два ведра воды и сбросили десять буханок хлеба.

Манохин собрал измученных людей и строго сказал:

— Хлеб экономить! Воду выдавать только по полпорции. К вечеру выдам вторую половину.
Ропот прошел по рядам. Раздались крики:

— Давай сразу!
Манохин выждал, когда люди успокоились, и продолжил:

— Мы должны быть готовы к самому худшему. Палачи могут «забыть» выдать нам воду, тогда — неминуемая смерть. Понятно?
Все замолчали.

Приступили к раздаче пайков.

У ведра с водой возникали истерики, кого-то обвиняли в желании получить две порции, кто-то опрокинул баночку, христом-богом просил вторую…

Закончив раздачу пайков, Манохин собрал уполномоченных от землячеств. Заседали недолго. Решено было пробить во что бы то ни стало в борту дыру и напоить людей. Только вода могла спасти жизнь десяткам больных и раненых. Но прежде чем пробивать дыру, нужно было самым тщательным образом обследовать корпус баржи. Обшаривали каждый сантиметр.

«Забубенный», орудуя своим перочинным ножичком, обследовал корму. Вдруг раздался его исступленный вопль:

— Нашел! Сюда, братишки!
Манохин первым подбежал к матросу:

— Что у тебя? — запыхавшись, спросил он.
— Иллюминатор…
— Не бреши…
— Ульян Иванович, нагнитесь, видите — дыра, забита масляной тряпкой. Отверстие для насоса. Через эту дыру выпускают воду при откачке.
Тряпку вытащили.

Мы увидели струю яркого дневного света.

Силы наши удесятерились. Матрос работал ножичком, расчищая и расширяя спасительное отверстие, потом уступил место Манохину. Он лег на пол (отверстие было в полуметре от пола) и долго смотрел сквозь «иллюминатор» на волю. /93/

— Вот она, водица камская, поилица наша… — сказал он.
Кругом толпились люди, напряженно следя за каждым движением Манохина.

— А ну, кто-нибудь, принесите жестяную баночку и мочалки побольше, — попросил Ульян Иванович.
Мгновенно скрутили веревку из мочалы, привязали к ней баночку, и с превеликой осторожностью «Забубенный» стал пропихивать и спускать баночку вниз.

— Смотри, не утопи посудину, голову оторвем! — шутливо пригрозил Манохин.
Угроза эта была ни к чему. «Забубенный» так волновался за судьбу баночки, что весь вспотел. Он умудрился просунуть руку до локтя в отверстие, и теперь как фокусник манипулировал ею на ощупь.

Наконец удалось зачерпнуть немножко воды.

Вытащив драгоценную влагу, матрос торжественно поднес баночку Манохину:

— Первая стопочка комиссару! — произнес он.
— Нет, первая стопочка тому, кому она нужнее! — возразил Манохин. — Несите воду больным.
Несколько часов продолжался «водопой».

Наступил вечер.

Манохин установил постоянное дежурство у «иллюминатора».

Первым нести почетное дежурство вызвался матрос.

Он зорко следил за берегом и передвижением лодок на берегу.

Теперь на барже было два поста: у жгутов — «неугасимый огонь» и второй — у «иллюминатора» — «источник жизни».

Манохин строго-настрого запретил вести у отверстия громкие разговоры и по ночам зажигать жгут (свет могли увидеть белогвардейцы).

Всем дежурным «у воды» вменялось в обязанность, орудуя перочинным ножом, понемногу расширять отверстие, чтобы в один прекрасный день постараться организовать ночной побег. Работая днем и ночью, «Забубенный» совсем затупил свой нож. Пропитанная смолой древесина была тверда как сталь. На руках его вздулись кровавые мозоли. От постоянного напряжения слезились глаза, красные веки распухли. /94/

Мы все помогали матросу, но он рвался к заветному оконцу, которое стало символом заветного освобождения. Однажды днем матрос, будучи «на вахте», подозвал шепотом Манохина. Голос его срывался от волнения:

— Вижу силуэт морского корабля…
— Смотри внимательней…
— На фарватере виден военный корабль.
Откуда на Каме военные корабли?

Волнение «Забубенного» передалось быстро передалось Манохину:

— Это ижевские бандиты получили подкрепление.
— Ефим, — позвал меня матрос, — посмотри, глаза у меня слезятся, что за корабль…
Я лег на пол и стал смотреть в направлении, указанном «Забубенным». Действительно, к нам приближались какие-то корабли, вооруженные пушками.

— Вижу два корабля, — доложил я.
— Дай мне! — Манохин припал глазом к дыре. — Ты прав, моряк… это военные корабли. Вижу команду в бескозырках… Красиво идут, в кильватерном строю…
Вдруг мы увидели: на первом корабле появился матрос и замахал сигнальными флажками.

С корабля передавали какой-то приказ.

— Эх, братики, конец нам приходит… Поведут нашу баржу в Уфу! — проговорил бородач, поглаживая опаленную щетину. — А там всем нам смерть.
Мысль старика показалась правдоподобной. Обидно умирать, когда еще день-два — и мы расковыряем дыру так, что в нее можно будет пролезть.

— Будем прыгать все по одному, — в сердцах сказал матрос.
— Не успеешь, — сумрачно произнес кто-то.
И в ту же минуту баржа покачнулась.

На верхней палубе загремел якорный ворот. Винты буксира прошумели где-то совсем рядом.

— Выхаживает якорь…
— Снимаемся… на смерть идем…
Кто-то глухо зарыдал.

— Замолчать! Кто там слюни распустил? — гневно оборвал паникеров Манохин.
И в эту напряженную минуту мы увидели, что кромка /95/ горизонта двинулась в сторону, увлекаемая течением баржа поплыла…

* * *
На палубе гремели шаги, потом послышалась какая-то возня и с грохотом открылись сразу два люка.

— Товарищи, кто живые, откликнитесь! — прокричал звонкий голос сверху.
— Товарищи!
Мы молчали, остерегаясь провокации.

Тот же голос продолжал:

— Эх, гады, как запаковали! Воздух — умереть запросто можно…
Несколько голов нагнулось над люком.

— Братишки! Есть кто живой в трюме? — гулко крикнул один из матросов, просунув голову в люк по плечи.
Выйдя вперед, Манохин смело подошел к светлому проему люка.

— Я за всех… — громко ответил он.
— Выходи наверх, сейчас трап спущу! — сказал матрос и стал вместе с товарищами опускать лестницу.
Увидев красные повязки на рукавах и звездочки на бескозырках, Манохин закричал:

— Товарищи! На палубе наши! Мы свободны!
От волнения голос его осекся, по бледным щекам потекли слезы.

В необычайном возбуждении все, кто мог стоять на ногах, бросились к люкам. Свершилось самое несбыточное из наших желаний.

В необычайном восторге мы кричали «ура», обнимали и целовали друг друга. Говорили все сразу, смеялись, плакали…

Через минуту матросы спустили лестницы.

— Поднимайтесь наверх. Мы сейчас принесем вам хлеба и кипятку.
На палубу поднялся Манохин, за ним «Забубенный».

— Дай, браток, я тебя расцелую!
— воскликнул он, облапив первого же матроса. Мы тоже кинулись целовать наших освободителей. А они с содроганием смотрели на наши изможденные лица, на кровавые шрамы, на страшную одежду из мочальных кулей.
— Что ж это они сотворили с вами! — воскликнул /96/ в ужасе молодой матросик. — Всех подлецов надо расстрелять, кто посмел такое сделать.
Когда я вышел из трюма, сразу увидел: на рейде плавно покачивались три военных корабля. На мачтах кораблей развевались алые вымпела.

Берега Камы были незнакомые. Видно, нашу баржу отбуксировали далеко от Гольян.

Матросы спустились в трюм и стали выносить на носилках больных и тяжелораненых.

Тут же на палубе был устроен первый наш чай на свободе. Его привозили в ведрах с миноносцев. В газетные кулечки насыпали леденцы. Коки деловито нарезали хлеб и раздавали нам. Не хватало кружек. Пили по очереди. Какой вкусный хлеб, слаще его не было ничего на свете! Хлеб счастья, хлеб свободы!..

Несколько врачей санитаров тут же на палубе стали делать перевязки раненым. Каждая минута промедления грозила многим смертью.

Врачи предупредили нас, что скоро все будут накормлены горячим супом и кашей. Советовали не накидываться на хлеб, который добрые коки раздавали без ограничений — это может кончиться плохо.

Кто-то стал роптать. И снова мы услышали голос Манохина:

— Товарищи! Врачи желают вам добра. Не жадничайте, — Манохин показал полуфунтовый кусок хлеба и добавил: — Вот порция, которая не нанесет вреда здоровью.
Столько раз этот человек спасал нас от опасности, мы все ему верили, поверили и сейчас. Ропот смолк.

Не помню, сколько часов продолжалось чаепитие. Подходили все новые и новые группы матросов. Они жали нам руки, обнимали, успокаивали.

— Еще одну ночь придется вам, дорогие, перемучиться в барже. Завтра придем в Сарапуль, всех оденем, вымоем в бане, больных положим в госпиталь, — говорил нам высокий матрос с биноклем на груди, очевидно, командующий.
Манохин, стоявший рядом, поддержал его:

— Всем, кто кончил есть, рекомендую спуститься в трюм. На холодном ветру в нашей одежонке и простудиться нетрудно.
Многие зароптали: /97/

— Как это так — спуститься? Назад в тюрьму? Не пойдем…
Холодный осенний ветер забирался под белье, пронизывая до костей. Матросы рассказывали нам, что по утрам начались уже заморозки. На миноносцах же можно разместить только больных.

Через два часа, когда коки принесли нам в бачках горячий суп и кашу с мясными консервами, все перебрались с палубы в трюм.

Теперь, когда люки были открыты, в трюме стало достаточно светло. И как ни опротивела нам проклятая тюрьма-баржа, все же здесь мы были защищены от ветра.

Наевшись досыта, я хотел было уже прилечь на свое ложе из мочальных кулей и впервые за долгие дни отоспаться, как вдруг услышал голос «Забубенного» с палубы:

— Ефим! Принимай подарки!
Поднявшись по палубе, я принял несколько связанных веревкой пакетов.

— От красных моряков на долгу память,
— сказал «Забубенный» и легко спрыгнул с лестницы. Он быстро распаковал тюки, и мы увидели чисто выстиранные тельняшки.

«Забубенный» уже отдал «хранителю огня» его армяк, а теперь протягивал еще и тельняшку:

— Получай, папаша, с процентиком!
Подошедший Манохин вмешался:

— Ах ты, анархия, мать беспорядка, чему тебя только учили на флоте? Зачем папаше тельняшка, когда он и армяком может согреться?
Авторитет Манохина непререкаем, его попросили разделить подарки. Он сделал это по справедливости: отдал тельняшки наиболее раздетым и больным, страдавшим от холода. Правда, одно исключение из правил все же допустил: последнюю тельняшку получил «Забубенный», но не потому, что был болен, а как бывший моряк.

Понемногу необычайное возбуждение, царившее на барже в первые минуты освобождения, улеглось. Тут-то и обнаружилось, что все мы, почти без исключения, больны. У одних открылись раны, у других появились болезни, о которых они раньше не подозревали. Все мы /98/ ыли истощены, психически травмированы длительным ожиданием смерти. Теперь на нас напала сонливость.

Солнце не успело еще закатиться, а большинство заснуло, так и не успев узнать подробности нашего чудесного освобождения из плена.

Бодрствовали Манохин и уполномоченные от землячеств. Они побывали на миноносцах, беседовали с командирами военных кораблей. Предстояло решить первейшую задачу: как оказать первую медицинскую помощь больным и раненым.

Красные моряки рассказывали о том, как удачно прошла операция, как были обмануты белые, принявшие наши корабли за белогвардейские. Они покорно выполнили приказ: отбуксировали баржу и, должно быть, ожидали благодарности.

— Где же охрана баржи и команда буксира белых? — спросил Манохин.
— Арестованы! Будут приданы суду военного трибунала! — ответил высокий моряк с биноклем на груди.
Поздно ночью все приготовления к походу были закончены. Мы уже спали. Буксир тихо, без толчка потянул баржу вниз по течению Камы…

* * *
Почти двадцать лет спустя мне удалось прочитать воспоминания одного из моряков, участника рейда в тыл белых нам на выручку, И.Колбина. Эти воспоминания были опубликованы в журнале «Звезда» №9 за 1937 год. Колбин писал:

«…Белые при отступлении из Сарапуля увезли с собой баржу, на которой находились арестованные коммунисты, советские работники и пленные красноармейцы. Всего 522 человека. Все они были обречены на смерть. Начались уже заморозки, а они, почти совершенно голые и голодные, сидели в сырой барже. Люди умирали медленной и мучительной смертью. В довершение ко всему белые ежедневно брали из них несколько человек и расстреливали на глазах у остальных. Нужно было спасти наших людей, вырвать их из когтей белых бандитов…

Был отдан приказ миноносцам “Прыткому”, “Ретивому” и “Прочному” подготовиться к походу. Баржа с арестованными товарищами находилась в селении /99/ Гольяны, в 32 километрах выше Сарапуля, то есть в тылу белых. Следовательно, нужно было разгромить на пути все позиции врага или обмануть его бдительность, выдав себя за флотилию белых и увести баржу без боя. Принято было последнее, так как белые не знали об уходе своей флотилии в Уфу и о нашем прорыве через их фронт в Сарапуль.

Узники «баржи смерти» на пути в Сарапул. Фото из книги: «Этих дней не смолкнет слава». М., 1958.
Начались приготовления к походу. Мостики миноносцев были защищены от пуль стальными щитами, моряки убрали с фуражек звездочки. Миноносцы снялись с якоря и кильватерной колонной двинулись в путь. Путь был не безопасен, нужно было миновать береговые батареи белых и пройти сквозь линию фронта.

Вскоре по выходу из Сарапуля мы встретили белогвардейский катер. Командир приказал ему повернуть и предупредить береговые батареи белых о том, что идут свои корабли.

Катер пошел выполнять приказание, а мы последовали за ним. Белые солдаты выходили на берег и с любопытством разглядывали “свои” корабли.

Мы благополучно прибыли в Гольяны. Командир выдал себя за начальника отряда белых кораблей и от имени высшего белогвардейского командования приказал стоявшему около пристани буксирному пароходу взять на буксир баржу с арестованными и вести ее в реку Белую. Капитан буксира что-то замедлил с выполнением приказа. Тогда командир угрожающе прикрикнул на него, и это заставило немного оживиться команду буксира и вызвало веселый смех у стоявших на берегу белогвардейцев.

Пароход подошел к барже, взял ее на буксир и, развернувшись, пошел вниз по течению к Сарапулю.

Миноносцы красиво развернулись на глазах свыше пятисот белогвардейцев, вызвав у них восхищение своим маневром, и пошли следом за баржей.

Когда мы миновали расположение белых батарей, один из миноносцев подошел к барже. На баржу спрыгнули наши моряки, разоружили и арестовали белогвардейский караул.

На миноносцах взвились красные флаги, и веселые лица краснофлотцев со звездочками на фуражках и бескозырках показались на палубе…

Когда наши люди спустились в трюм баржи, они /100/ ужаснулись от того, что увидели. Трюм был наполнен живыми трупами: там люди сидели, лежали и стояли как тени, они были почти голые, прикрыты только гнилыми рогожами, волосы слиплись от грязи, лица и руки сплошь покрыты грязной коростой.

В течение нескольких дней заключенные не получали пищи и еле держались на ногах. Через два дня белые должны были всех их расстрелять. И нет ничего удивительного в том, что когда наши моряки стали приглашать всех выйти на воздух, то сначала никто не пошевелился, так как предполагали, что их выводят на расстрел. Но увидев ласковые, веселые лица моряков о звездочках на фуражках и с хлебом в руках, эти мученики поняли, что их не обманывают, что они спасены…»

…Туман повис над Камой в то утро, когда мы подошли к Сарапулю. Дрожа от холода и волнения, мы вышли на палубу, поддерживая друг друга. Некоторые из нас умудрились сделать себе мочальные колпаки вместо головных уборов, изготовить некое подобие рубахи из кулей, прорезав отверстия для голов.

Увидев тысячные толпы встречающих нас на пристани, мы взволновались еще больше и со слезами на глазах запели «Интернационал». Моряки подхватили слова пролетарского гимна. «Это есть наш последний и решительный бой…» — гремело над Камой. Нашелся и фотограф, который запечатлел с берега нашу баржу и нас в рогожных одеяниях. Теперь эта редкая фотография хранится в музее Уфы.

В тот незабываемый день в Сарапуле не работали: все рабочие и служащие вышли на пристань. Речной вокзал, Соборная площадь и прилегающие улицы были украшены красными флагами, лозунгами, плакатами в честь нашего освобождения.

Рабочие кожевенного завода Хлебникова и других предприятий, а также все жители от мала до велика пришли на пристань. Жены, матери, дочери встречали мужей, отцов, сыновей, братьев. Эти встречи невозможно было забыть. Ведь многих из нас считали уже погибшими. Мы шли от пристани к Соборной площади, где был назначен митинг, в живом коридоре встречающих. По /101/ существу, все наше шествие было непрерывным митингом.

Обессилившие от объятий и шума, мы остановились и не заметили, как многие из моряков вернулись на корабли, и пока произносились речи на митинге и мы вспоминали обо всем пережитом, они деловито подняли якоря и ушли в поход.

Оказывается, освобождая нас, моряки заметили, что в Гольянах находятся баржи с хлебом, и решили забрать их у белых. Корабли вновь миновали линию фронта. В Гольянах орудия наших миноносцев заставили белых недвижно лежать на берегу. Захваченным буксирам было приказано отвести баржи с хлебом в Сарапуль.

Через некоторое время и мы вернулись в строй Красной Армии. Бои гражданской войны разгорались. С востока на Советскую страну шел Колчак.

«Юность боевая». Сб. воспоминаний участников гражданской войны. Л., 1961. с.68-101.
Красное казачество всегда было частью Советского народа, верным защитником Советской власти !

Аватара пользователя

Автор темы
Борис Фролов
Сообщения: 284
Зарегистрирован: Апрель 2016
Благодарил (а): 1 раз
Пол: Мужской - Мужской
Belarus

Мифы про баржи. Все с точностью наоборот !

Сообщение Борис Фролов » 17 июл 2018, 19:06

У. Манохин
В плавучей тюрьме


Ульян Иванович Манохин родился в 1896 году в семье рабочего. В кружках РСДРП(б) начал участвовать с 1912 года. За хранение нелегальной литературы осужден к полутора годам тюрьмы и после сослан на три года в ссылку. Активно участвовал в Великой Октябрьской социалистической революции, в организации красногвардейских отрядов и Красной Армии. С 1920 года — на партийной и хозяйственной работе, в том числе в аппарате ЦК ВКП(б). Делегат ряда партийных съездов.

Во время Великой Отечественной войны дважды попадал в плен. Один раз бежал из фашистского концентрационного лагеря.

В настоящее время — пенсионер, живет в Жданове Сталинской области.

В марте 1918 года, после демобилизации из старой армии я был направлен в Осинский уезд Пермской губернии для организации Советской власти.

В то время в некоторых селах, да и в уездных городах, буржуазия удерживала власть в своих руках при помощи эсеров и меньшевиков, которые сидели в земских управах. Так было и в Сарапуле и в Осе. Требовалась помощь более сильных пролетарских центров, имевших свои вооруженные силы в лице Красной гвардии и революционных солдат старой армии. Такую помощь мог оказать Камбарский красногвардейский отряд, к которому я и был прикомандирован.

Установление Советской власти в Сарапуле произошло в результате совместных действий камбарских красногвардейцев и рабочих города. Руководили ими Седельников, Ярков, Антонов и другие большевики. Стоявшие в Сарапуле офицерская рота и так называемый «батальон зеленой гвардии» были разоружены, наиболее активные контрреволюционеры арестованы. Большевики /156/ приступили к созданию органов Советской власти и ее вооруженной силы — Красной гвардии.

При прямом участии Кабмарского красногвардейского отряда была распущен земская управа и утверждена Советская власть в Осе.

Революционный подъем нарастал с каждым днем. Советская власть совершала свое триумфальное шествие по стране.

А тем временем против молодой Советской республики затевался гнусный заговор внешней и внутренней контрреволюции. Весной на востоке страны, в районе Поволжья, Урала и Сибири вспыхнул антисоветский мятеж чехословацкого корпуса, подготовленный империалистами Антанты. В тылу Советской власти выступили кулаки, зажиточные казаки и белогвардейские офицеры. Их прямыми пособниками явились соглашательские партии меньшевиков и эсеров, которые сыграли особенно подлую роль в развязывании гражданской войны. Эсеро-меньшевистская агентура контрреволюции шла на любую провокацию, чтобы свалить Советскую власть.

Запомнился один случай, который произошел в начале июля 1918 года, когда я работал военным комиссаром Камбарской волости. Вскоре после провокационного убийства эсерами германского посла Мирбаха, в Москве к нам, в Камбарский волостной ревком, поступила телеграмма, в которой сообщалось, что по Каме из Перми идет пароход общества «Кавказ и Меркурий» с группой немцев. Ревкому предлагалось немедленно задержать эту группу и об исполнении донести. Телеграмма была подписана секретарем Пермского губкома партии и председателем губисполкома.

Мы с председателем ревкома решили идти на пристань. Нас сопровождал отряд из 40 вооруженных красногвардейцев. Пароход долго не пришлось ждать. Мы поднялись по трапу и предложили капитану не отчаливать без нашего разрешения. Пассажиры заволновались. К нам подошел комиссар с полномочиями Советского правительства, сопровождавший немцев, и спросил о причинах задержки парохода.

Прочитав полученную телеграмму, он был сильно возмущен и предупредил нас, что телеграмма определенно провокационная. Затем из рубки вышел представительного вида немец. Он выразил резкий протест против на/157/ших действий, грозил донести о них своему правительству, подчеркнув, что это имело бы для Советской России весьма нежелательные последствия. Мы и сами начали понимать, что поддались на провокацию, и поэтому, извинившись, дали сигнал к отплытию.

Впоследствии наши подозрения полностью оправдались. Телеграмма оказалась фальшивой, изготовленной левыми эсерами с целью создать лишний повод для осложнения наших взаимоотношений с Германией и сорвать Брестский мир.

А вскоре по Уралу прокаталась волна открытых кулацко-эсеровских восстаний. Начались они на Ижевском и Воткинском заводах, потом перекинулись в Сарапул, где засевшие в Совете меньшевики и эсеры арестовали большевиков и свергли Советскую власть. Вскоре контрреволюционная волна докатилась и до Камбарского завода.

Незадолго до этого я проводил в волости очередную мобилизацию призывников. Мобилизовали мы 300 человек. Поступив в распоряжение штаба Второй армии, мобилизованные были сведены в роту и отправлены на фронт в район башкирского села Березовки. Однако они оказались плохими солдатами.

После первых же стычек с белыми рота позорно дезертировала с фронта, сбежав к реке Буй, которая протекала в пяти километрах от Камбарского завода. Вот этих-то неустойчивых и политически незрелых новобранцев и решила использовать контрреволюция для удара по Камбарке.

После падения Сарапула, который был захвачен мятежниками 2 сентября, исполком Камбарского Совета, по предложению председателя Совета Н.И. Манохина, принял постановление об эвакуации. С нашим небольшим отрядом красногвардейцев мы не могли организовать оборону завода. Когда мы обсуждали в Совете создавшееся положение, в комнату вошел незнакомый красноармеец, заявивший о том, что он будто бы бежал из Сарапула. Все увлеклись расспросами о подробностях сдачи города белогвардейцам.

Прошло несколько минут. Взглянув в окно, я увидел, что здание Совета окружено и рота мобилизованных, вооруженная винтовками и двумя пулеметами, рассыпалась в цепь. Нам некого было выставить против /158/ мятежников: все красногвардейцы разошлись по домам, готовясь к эвакуации. В последнюю минуту я пытался разъяснить бойцам злополучной роты, что они спровоцированы врагами, но в ответ — пулеметная очередь. Исполком Камбарского Совета был арестован и власть на заводе перешла в руки белогвардейцев.

Прежде всего мятежники поспешили расправиться с активными деятелями Советской власти. Они создали сход из местных богачей, кустарей, кулаков, торговцев и прочих контрреволюционных элементов и вынесли смертный приговор тридцати арестованным коммунистам, среди которых находился и я. Для приведения приговора в исполнение нас под усиленным конвоем отправили в сарапульскую контрразведку.

В Сарапуле все купеческие лабазы и подвалы были переполнены заключенными. Их скопилось здесь до тысячи человек, пригнанных из разных деревень и городов Прикамья. Среди арестованных были и коммунисты, и красногвардейцы, и беспартийные советские работники, и те, кто просто сочувствовал Советской власти.

В подвале бывшего водочного завода, куда попали я и мои товарищи, сидело не менее ста человек. Камера не отапливалась и не проветривалась. Заключенные лежали вплотную друг к другу на холодном цементном полу в одном белье. Тяжелый спертый воздух стеснял дыхание. Мучительно хотелось есть. По ночам в камеру врывались пьяные белогвардейцы и начинали дикое избиение беззащитных людей. Били прикладами винтовок, нагайками, били всем, что попадалось под руку. Затем выстраивали в ряд. Палачи ходили по ряду, пристально всматривались в лица, выбирая очередные жертвы.

Каждую ночь уводили на расстрел 5-6 наших товарищей. Тягостно и больно было видеть товарищей, идущих на казнь, и сознавать свое бессилие чем-либо облегчить их участь. Каждый знал, что неизбежно наступит и его очередь. Это ожидание конца казалось невыносимым. Но в глубине души теплилась надежда, что Красная Армия еще придет и вырвет нас из лап озверевшей белогвардейщины.

Эта надежда скоро получила подтверждение в сведениях, проникавших к нам с воли. В тюрьму из города начали доходить упорные слухи о том что раненый /159/ Владимир Ильич Ленин выздоравливает, что белочешские войска разгромлены под Казанью, что части Красной Армии под командованием Азина и Чеверева наступают на Ижевск. Говорили о смелых действиях партизанских отрядов Колчина и Деткина в районе Камбарского завода, откуда до Сарапула было совсем близко. А в один из последних дней сентября до нас ясно донеслись звуки артиллерийский канонады. Все сразу оживились и начали было обсуждать планы нападения на тюремную стражу. Но в этот же день двери камер неожиданно распахнулись и нам предложили выходить.

Окруженные многочисленным пешим и конным конвоем белогвардейцев, мы двинулись по городу. Из окон домов и на улицах нас провожали сочувственные взгляды рабочих-кожевенников. Некоторые из них показывали жестами, что белогвардейцам пришел конец и пытались передать нам хлеб и другие продукты. Но конвоиры ревниво смотрели, чтобы к арестованным никто не подходил.

Остановились мы только на берегу Камы. Здесь нас заставили погрузиться в стоявшую на воде большую деревянную баржу. С тяжелым чувством вступили мы в эту новую тюрьму. В барже было холодно и сыро. Однако она оказалась довольно вместительной. К тому же там нашлись рогожи, которые использовали на подстилки и для изготовления «одежды», так как у многих из нас верхней одежды не было. В этих рогожных облачениях мы, вероятно, походили на ряженых. Но нам было не до смеха.

В баржу затолкали свыше 600 человек. Несмотря на тяжелое положение, настроение у нас было возбужденное. Говорили о панике, начавшейся среди белых в городе. Передавали, что наступают на Сарапул не разрозненные отряды Красной гвардии, а регулярные части Красной Армии, вооруженные артиллерией.

Тем временем на палубе баржи шли спешные приготовления к отплытию. Слышался шум шагов и лязг оружия. Лестницы убрали. Люки завалили тяжестями. Наконец баржа, взятая на буксир, заскрипела и двинулась верх по Каме.

Время тянулось в тревожном ожидании. Нервы были взвинчены до предела. Наиболее энергичные товарищи метались, как в клетке, отыскивая хоть какую-нибудь /160/ возможность вырваться на свободу. Они убеждали нас лучше умереть с боем, чем ждать неминуемой смерти от руки палачей. Один пленный красноармеец решился на отчаянный шаг. Он попросил разрешения вынести отбросы и, когда ему разрешили подняться наверх, бросился в Каму. Смельчак доплыл до берега, но так как было очень холодно, он обессилел, и бежать больше не мог. Баржа остановилась, белогвардейцы спустили лодку, привезли беглеца обратно на баржу и, связав по рукам и ногам, утопили в Каме. После этого случая к нам стали подсаживать шпионов. Если кто-либо заговаривал о побеге, его немедленно изолировали.

Наконец, баржа была поставлена на якорь. Оказалось, что мы находимся посредине Камы против села Гольяны, в 40 километрах от Ижевска. В течение 16-17 суток нам выдавали только по фунту хлеба в день и больше ничего, кроме холодной камской воды. Голод, холод, сырость и темнота губительно действовали на организм. Люди слабели, некоторые уже не могли двигаться.

Я не могу забыть картину, когда изнемогающие от голода товарищи протягивали свои исхудалые руки в люку, где торчали любопытные физиономии белогвардейцев из караула. Ради потехи палачи бросали вниз корки хлеба и со злобным смехом наблюдали, как голодные люди собирали в темноте брошенные куски.

Многие мои товарищи тяжело заболели. Мы просили взять их на берег и поместить в лучшие условия. Тюремщики согласились и даже предложили нам выделить для больных сопровождающего. Быть сопровождающим вызвался Анатолий Зылев — крепко сложенный, молодой, энергичный товарищ. Отъезжающих посадили в лодку, а через несколько минут мы услышали отчаянные крики: «Спасите!» Палачи, посадив больных в лодку и отплыв от баржи, добивали больных и бросали трупы в Каму.

Как-то утром вдруг лязгнуло железо, которым был завален люк, и свет яркой полосой ворвался в баржу, осветив землистые лица заключенных. В отверстии появилась фигура фельдфебеля, который зычно прокричал:

— Эй! Кто хочет жить, выдавай комиссаров, коммунистов и матросов. Если будете молчать — взорвем бар/161/жу, погибнете все как мухи. Выходите наверх по пять человек.
Очевидно, воля людей была так ослаблена всем пережитым, что никто не был в состоянии сопротивляться ни морально ни физически. Первые пять человек медленно поднялись на палубу и через несколько минут послышался ружейный залп. Затем — снова окрик фельдфебеля, и еще пять человек ушли на смерть.

Так продолжалось часа два или три.

За это время ушло человек полтораста. Оставшиеся мучительно колебались, стараясь выгадать несколько минут жизни. А фельдфебель все кричал, приказывал выходить. Я больше не смог ожидать и вместе с очередной партией в пять человек вышел на палубу. От свежего воздуха и яркого света закружилась голова. В глаза бросились сваленные на палубе в кучу рубашки, портянки, куски рогожи и другие вещи, принадлежащие заключенным. Я понял, что пришло время умирать.

Один из белогвардейцев (на палубе их было человек сто) подошел ко мне и приказал раздеваться, хотя на мне ничего не было, кроме белья. Затем он указал мне рукой по направлению к борту баржи и крикнул:

— Примите его!
Я медленно пошел, ожидая, что вот-вот за спиной раздастся залп и все будет кончено. Однако белогвардейцы почему-то не стреляли. У борта нашей баржи стояла вторая баржа, значительно меньшего размера, с открытым люком. Последовал удар прикладом в спину, и я свалился в трюм второй баржи, где уже сидели некоторые мои товарищи, оставшиеся в живых. Затем я видел, как в трюм продолжали падать люди, отделавшиеся ударами прикладов.

На этом наши испытания не закончились. Расстреляв около ста наших товарищей (потом мы узнали, что убиты были 96 человек), белые начали снова перегонять нас в старую баржу, отбирая тех, кого они считали коммунистами, комиссарами или матросами или узнавали в лицо. На наших глазах Дмитрия Глебова, Александра Вавилова, Ивана Бабикова, Сентякова и других отобранных белогвардейцами, всего 15-20 человек, поставили к борту. Прогремел залп, и наших товарищей не стало. /162/

Под конец экзекуции палачи пообещали через два-три дня расправиться со всеми остальными узниками. Мы опять вернулись в наш плавучий гроб ждать смерти. Как мы узнали впоследствии, белогвардейцы собирались сжечь баржу вместе с людьми.

К счастью для нас, узников плавучей тюрьмы, им так и не удалось осуществить свой зверский замысел. И вот почему.

16 октября вечером до нашего слуха донесся шум приближающихся судов. Затем мы услышали, как наши охранники закричали кому-то:

— Откуда и кто вы?
— Чехи с реки Белой, идем к вам на помощь, — послышалось в ответ. — Приказано всех эвакуировать. Быстро снимайтесь с якоря!
Заскрипела лебедка, баржа вздрогнула и на буксире двинулась вниз по реке, сопровождаемая подошедшими судами.

Произошло это настолько быстро и неожиданно, что мы долго не могли прийти в себя. К кому мы попали? Если к белочехам, то надеяться на лучшее не приходилось: белогвардейцы повсюду были одинаковы. Хорошо было только одно: мы не стояли, а двигались и двигались вниз по Каме, то есть в сторону Сарапула, который находился в руках Красной Армии. Мы надеялись, что нас попытаются отбить. Со своей стороны мы договорились: на подходе к Сарапулу поджечь баржу и прыгать в воду, авось кому-нибудь удастся спастись.

В небольшое отверстие, имевшееся в борту, нашему наблюдателю удалось заметить, что баржу сопровождают не речные пароходы, а морские канонерки, вооруженные пушками и пулеметами.

Скоро все разъяснилось. Баржа вдруг закачалась, заскрипела, наверху раздалась команда:

— Руки вверх! Ни с места! Сдавайте оружие!
Послышался топот ног и лязг оружия. Кто-то начал быстро разбирать груз, сложенный на люке, и мы увидели в проеме на фоне синего неба краснофлотца в бушлате и бескозырке с ленточками. Всматриваясь в темноту баржи, он кричал:

— Живы ли, товарищи?
А сверху уже спускали лестницы. Потрясенные, мы поднялись на палубу. /163/

Как передать чувства, которые испытывали 400 человек смертников? Для этого никаких слов не хватает. Освобожденные крепко обнимали и целовали своих освободителей — матросов Волжской красной военной флотилии. Те также были взволнованны, пораженные нашим изможденным видом и рогожной одеждой.

Впервые за долгое время мы досыта поели и отдохнули телом и душой. Над нами снова реяло Красное знамя — символ борьбы и свободы.

Избавившись таким образом от угрозы смерти, я возвратился к себе на Камбарский завод и здесь услышал рассказ о трагической судьбе своих товарищей, оставленных белыми в Камбарке в качестве заложников. Под арестом сидело 40-50 человек. Среди них был мой брат Никита Манохин — первый председатель Камбарского волисполкома. Когда под ударами Красной Армии белые побежали из Камбарки, они увели с собой и заложников. Часть арестованных (Н.Землянников, Н.Яковлев, И.Рожков и другие) были расстреляны в пути, а остальные доставлены в башкирское село Карманово, где белогвардейцы попытались закрепиться. Из Карманово немногие из заложников вышли живыми. Здесь погибли Степан Рябов — бывший матрос Черноморского флота, участник революции 1905-1907 годов, его однофамилец шестидесятилетний Климентий Рябов — отец двух сыновей красногвардейцев, двенадцатилетний мальчик А.Бабиков — младший брат большевиков Бабиковых.

Остальные находились в заключении до середины октября 1918 года. Потом белогвардейцы вывели их всех в ближайший лес и, расстреляв, свалили тела расстрелянных в общую могилу. Моего брата перед смертью долго пытали. Палачи добивались, чтобы он отрекся от своих убеждений, обещая сохранить ему жизнь.

Напрасно. Никита Манохин умер коммунистом и не запятнал своей совести предательством.

При занятии Красной Армией села Карманово мы нашли их в общей могиле. Они были связаны друг с другом железной проволокой. Их лица, покрытые засохшей кровью, трудно было узнать. Мы увезли трупы в завод Камбарку, где с участием населения похоронили их в центре поселка в небольшом парке. /164/

В то время почти в каждом селе и деревне были такие могилы людей, беззаветно отдавших свою жизнь в борьбе за лучшую долю народа.

Трагическая смерть товарищей и моего брата сильно отразилась на мне. Я удивлялся, когда видел веселые, смеющиеся лица.

Но предаваться унынию было некогда. Я был назначен в Камбарку председателем ревкома и был обязан заботиться о предоставлении населению работы и хлеба, оказывать помощь частям Красной Армии.

Мы немедленно приступили к организации промышленно-кооперативных артелей на базе конфискованных материалов и мастерских крупных кустарей-заимщиков, пустили кожевенный завод и другие предприятия, поставляли для армии телеги военного образца.

«В пороховом дыму». Сборник воспоминаний участников гражданской войны в Прикамье. Пермь, 1961. С.155-164.
Красное казачество всегда было частью Советского народа, верным защитником Советской власти !

Аватара пользователя

Автор темы
Борис Фролов
Сообщения: 284
Зарегистрирован: Апрель 2016
Благодарил (а): 1 раз
Пол: Мужской - Мужской
Belarus

Мифы про баржи. Все с точностью наоборот !

Сообщение Борис Фролов » 17 июл 2018, 19:07

http://scepsis.net/library/id_3371.html

А. Ральников
Нас спасли моряки Волжской военной флотилии

Утром 31 августа 1918 года белогвардейцы воровски напали на город Сарапул, где при содействии контрреволюционных элементов обезоружили дежурный состав сарапульской уездной милиции, ее конный резерв, являвшийся в то время почти единственной вооруженной силой в Сарапуле.

Обезоружив милицию, арестовав весь дежурный состав во главе с заместителем начальника милиции Степановым, белогвардейцы вооружили молодежь, состоявшую из купеческих и кулацких сынков, реалистов и гимназистов, и стали поголовно арестовывать советских работников.

В доме бывшего купца Бодалева, где теперь помещается контора сарапульского торга, расположился тогда штаб белогвардейцев и их контрразведка. По городу проводились аресты сторонников советской власти. Арестованных приводили в здание контрразведки, где дежурный с выправкой царского офицера опрашивал: «Большевик?» — а затем приказывал конвоирам вести его под арест.

К десяти часам утра было арестовано и собрано в белогвардейскую контрразведку около 600 человек. Немногим удалось тогда переправиться за Каму. Начальник милиции Пономарев, например, скрылся в родном селе Каракулине и пытался там организовать партизанский отряд для борьбы с белогвардейцами, но был схвачен и убит кулаками села.

В числе арестованных оказался и я. В Сарапуле я до ареста недолгое время работал в милиции и жил на бывшей Иерусалимской улице у столяра Морозова. /97/

Представители буржуазии и духовенства города, ранее таившиеся в своих норах, вышли на улицу, чтобы помогать белогвардейцам. Они быстро заняли национализированные Советской властью свои дома. Уже утром из окон их домов неслась музыка. Спекулянтки, ранее торговавшие дряблой картошкой и картофельными ватрушками, в день захвата белогвардейцами Сарапула бойко выкрикивали на рынке:

— Кому белого хлеба, пирожков, мяса, яиц?
Продержав арестованных в контрразведке до половины дня, их стали партиями, под усиленным конвоем направлять в тюрьму, которая была за городом, в здании ликероводочного завода.

Меня привели в первой партии. Я видел, как из тюрьмы освобождали контрреволюционеров, арестованных Советской властью. Нас поместили на их место. Бывшего начальника тюрьмы Суслова арестовали, а на его место назначили свирепого, с офицерской выправкой «Касьяна Владимировича» из удмуртского села Мостовое. Вся внутренняя охрана тюрьмы состояла из отъявленных белогвардейцев.

Вновь испеченный начальник тюрьмы «Касьян» к большевикам относился жестоко. Кормили арестованных плохо, камеры были грязными, с множеством клопов. Коек в камерах не было, стояли лишь грязные нары. Большинство же заключенных размещалось и спало на грязном полу.

Прошло немного времени. К тюрьме прибыл конвой. Из общей камеры, в которой сидел и я, вызвали арестованного Ивана Семеновича Седельникова, работавшего заместителем председателя Сарапульского совдепа и военным комиссаром. Затем вызвали престарелого, сгорбившегося его отца. После вывода из камеры Седельниковых, сына и отца, белогвардейцы вызвали Пашку Белого, Ионина и многих других заключенных. Всех их конвоиры поставили в середину своей колонны и, взяв винтовки на плечо, повели в сторону Сарапула.

Это делалось для того, чтобы провести арестованных через город незамеченными.

Позднее стало известно, что всех арестованных увели в сторону села Ярамаски и на мосту у деревни Котово закололи штыками. Только один из арестованных — Ионин прыгнул в ложбину и сумел скрыться. Впоследствии он добровольцем сражался за власть Советов и погиб смертью храбрых.

Дня через два после расправы с первой группой заключенных к тюрьме снова прибыл конвой. На этот раз вызвали двух заключенных из соседней камеры и увели их на Елабужский тракт, где в березняке тоже закололи штыками.

Позднее сарапульская белогвардейская газета писала, что неизвестные злоумышленники обманным путем получили из тюрьмы двух арестованных «анархистов», увели их в березник /98/ по Елабужскому тракту и закололи штыками. Газета обращалась к населению с призывом принять участие в выявлении злоумышленников самосуда.

Каждую ночь белогвардейцы из караула тюрьмы врывались в камеры заключенных и сгоняли их в один угол. Освобожденные постели вместе с вещами они забирали, вещи и одежду заключенных делили между собой, а при смене караула узлы с вещами уносили.

Миновал месяц торжества и разгула белогвардейщины в Сарапуле. В городе проводились молебны при отправке маршевых белогвардейских частей на фронт. Красная Армия оказалась на подступах к городу Сарапулу. Начальник тюрьмы «Касьян» вызвал пеший и конный конвой. Без списков, без переклички всех арестованных вывели во двор тюрьмы, окружили плотным кольцом конвоиров и повели по направлению протоки реки Камы. Вдали мы слышали выстрелы из орудий. Это били пушки Красной Армии. Арестованные думали, что белогвардейцы поставят их к высокому валу дубильной костры и расстреляют. Но оказалось не так. Конвой быстро обогнул этот вал, за которым в протоке стояла баржа. В открытые люки баржи затолкали истощенных за месяц пребывания в тюрьме заключенных. Баржа эта предназначалась под зерно навалом, на полу ее были разостланы мочальные рогожи, много рогож оказалось в носовой и кормовой части баржи.

Полунагие заключенные быстро поделили эти рогожи между собой. Кто сделал себе накидку на спину, кто головной убор, кто обмотал себе ноги, чтобы хоть немного укрыться от октябрьского холода.

Вскоре баржу забуксировали, увели вверх по Каме и поставили под железнодорожный мост, намереваясь, видимо, обрушить на нее фермы моста и таким путем уничтожить арестованных.

Однако рабочие Сарапула насторожились. Вместе с родственниками заключенных они стали внимательно наблюдать за действиями белогвардейцев. Баржа простояла под мостом до вечера, потом ее поставили на якорь на середину Камы, против горперевоза. Беспокойство заключенных и родственников все возрастало.

Наступила ночь. Около двух часов пополуночи белогвардейцы подвели к нашей тюрьме другую баржу, чтобы заслонить нас со стороны Сарапула, забуксировали нашу баржу и повели ее вверх по Каме.

Как только баржа тронулась по реке, заключенные, услыхав шум воды, бьющейся о борта баржи, стали спрашивать /99/ друг друга: «Куда же нас везут?» Один из заключенных, одетый в черную суконную шинель, взобрался на крестовины крепления баржи и громким голосом стал успокаивать заключенных:

— Товарищи, не волнуйтесь, баржу белые ведут на пристань Гальяны, а там нас, наверное, отконвоируют в Ижевск.
Арестованные притихли. Стало светать. Баржа на буксире приближалась к пристани Гальяны, где ее поставили на якорь посредине Камы.

Белогвардейцы изредка открывали один люк баржи, через который спускали на веревке в ведре сырую камскую воду, которая распределялась между заключенными глотками, так как ни стаканов, ни чашек у нас не было.

Вскоре был вызван на палубу тот товарищ, который успокаивал заключенных. В трюм он больше не возвращался. О его судьбе нам ничего не было известно. На барже были люди, которые знали его. Они сказали, что это был бывший председатель Сарапульского совдепа Красноперов Павел.

В барже арестованных морили голодом. Нам давали не более четверти фунта горячего черного хлеба в день. Уборной в барже служила носовая часть, отчего в трюме стояло невыносимое зловоние: многие заключенные тяжело заболели.

Мы уже стояли под Гальянами. Белогвардейцы однажды вызвали сильно истощенного арестованного Зылева, работавшего техническим секретарем в Сарапульском совдепе, дали поесть ему хлеба, а затем поставили на борт баржи и сбросили штыками в Каму. Он кричал: «Спасите, спасите!» — но помочь ему никто из нас не мог.

Прошло две недели. Мы ждали своего конца. 16 октября 1918 года, в первой половине дня, к барже с арестованными пришвартовалась другая баржа, на которой прибыли вооруженные белогвардейцы. Это был карательный отряд.

Открылся люк нашей баржи. Раздались голоса белогвардейцев: «По пять человек вылетай пробкой».

Исстрадавшись в тюрьме и еще больше в барже, заключенные без особого страха стали собираться по пять человек.

Вышла первая группа заключенных. На палубе был слышен сильный шум и крики. Это белобандиты избивали наших товарищей. Затем послышались отдельные выстрелы. Это каратели приступили к расправе над заключенными большевиками. Страх охватил всех.

Снова вызов. Вышла на палубу вторая пятерка, в которой состоял я. Белогвардейцы снимали с заключенных (на ком еще оставалась кое-какая одежда) носки, тюремные летние гимнастерки, затем прикладами сгоняли их в рядом поставленную баржу, а отдельных заключенных ставили к борту и расстреливали. /100/

Спасшиеся «баржевики» в сарапульской столовой. Фото из книги: «Вспоминая былые походы». Горький, 1968.
Посадив арестованных в ветхую, дырявую баржу, белобандиты обыскали первую баржу и снова загнали в нее заключенных. Возвратившись в свою плавучую тюрьму, мы не досчитались более 160 человек, которых бандиты закололи или расстреляли. Карательный отряд состоял из сарапульцев и камбаряков. Поэтому бандиты многих активистов знали в лицо и зверски расправлялись с ними.

После этой дикой расправы над пленными худая баржа с карательным отрядом отбыла к пристани Гальяны. Заключенным уже больше не привозили хлеба, не подавали в ведрах воду. Караул еще суровее стал относиться к пленным. Сарапульский сапожник Василий Шемякин, арестованный за то, что его сыновья активно боролись за Советскую власть, подняв голову, смотрел на люк в ожидании, не подадут ли в баржу хотя бы водички. Караульный белогвардеец сурово пробормотал:

— Тебе, старому, что было нужно идти за большевиками? Вот теперь погибнешь вместе со зверями.
Белогвардеец дал нам понять, что баржа скоро будет уничтожена. Мы насторожились. Решили бороться за свою жизнь, приготовив обломки досок от настила баржи.

Наступила ночь, в течение которой арестованные проделали в бортах баржи небольшие отверстия, чтобы можно было наблюдать, что делается вокруг.

Ночь прошла. Ни хлеба, ни воды нам не дали. Вдруг через щель в борту один заключенный увидел дымившие катера, идущие снизу Камы. Зная, что Сарапул уже занят красными войсками, мы приободрились, во все щелки стали наблюдать за тем, что творилось на реке. Вскоре мы обнаружили приближающиеся к нашей барже три миноносца. Это были, как потом выяснилось, суда Волжской военной флотилии — «Прочный», «Прыткий» и «Ретивый». На одном из миноносцев стоял с рупором в руках командир. Подойдя к барже на небольшое расстояние, он спросил у белогвардейского караула:

— Это что за баржа?
Начальник караула с баржи ответил, что здесь арестованные большевики.

На это командир с миноносца заявил:

— Мы берем баржу в Уфу, выхаживайте якорь!
Караульный запротестовал, заявив, что он подчиняется только начальнику тюрьмы. Тогда командир спросил:

— А где ваш начальник тюрьмы?
— Вон на буксирном пароходе, стоящем у пристани.
Действительно у пристани стоял буксирный пароход под названием «Рассвет». С миноносца ему передали распоряжение взять на буксир баржу с пленными и идти вниз по Каме.

Застучал у баржи якорный шпиль, баржа развернулась и полным ходом пошла вниз по Каме. /101/

Старик Василий Шемякин, хорошо знавший эти места и плес реки, припал к щелке и временами сообщал, где нас везут.

Не доходя до Сарапула, около деревни Пещеры, баржа замедлила ход, затрещала, закачалась. Василий Шемякин, не разобравшись, крикнул:

— Здесь, товарищи, омут. Видно, хотят нас топить!
Мы стали обнимать друг друга, прощаясь. Но оказалось, что в это время на помощь миноносцам пришел еще один корабль Волжской военной флотилии — «Волгарь-доброволец».

Встретившись с миноносцами и ведущим баржу буксирным пароходом, «Волгарь-доброволец» получил флажками указание пришвартоваться к барже, обезоружить караульную стражу и конвоировать баржу. Приказ «Волгарем-добровольцем» был выполнен. Однако мы этого не видели и не слышали никакого шума.

Вдруг открылся люк баржи, в трюме посветлело. Моряк в бескозырке с ленточками, опершись руками на борта люка и наклонившись в трюм, громко крикнул:

— Живы ли вы, товарищи?
В ответ из баржи послышались слабые голоса арестованных. Нам спустили трап. Затем открыли и остальные люки. В трюм /102/ посыпались буханки хлеба, махорка. Изнуренные, одетые в рогожи заключенные бросались к выходу на палубу. Кто ловил хлеб, кто — махорку. Освобожденные обнимали моряков как своих спасителей и освободителей от неминуемой смерти.

Команда буксирного парохода «Рассвет», поняв в чем дело, отрубила буксир, намереваясь ускользнуть. Но пароход был задержан с помощью наших боевых кораблей.

Подходим к Сарапулу. Стемнело. Баржу с освобожденными поставили на ночь посредине реки.

На 18 октября 1918 года мы не спали всю ночь. Пили чай, которым нас снабжал стоящий рядом с баржой «Волгарь-доброволец». Накормили нас хорошим, свежим хлебом, затем мы вышли на палубу баржи и увидели, что город был украшен красными флагами, лозунгами в честь подвига моряков Волжской военной флотилии, освободивших узников «баржи смерти».

К 9 часам утра от пристани Сарапула к нашей барже пришвартовался небольшой катер, на котором приехали встречать бывших пленных представители Красной Армии, партийные и советские работники Сарапула и фотограф Рогожников. Узники баржи пели «Варшавянку». На пристани и на берегу нас ожидали тысячи горожан и родственники.

Две цепи бойцов Красной Армии лицом к лицу, с винтовками, с красными флажками на штыках, образовав для нас проход, были выстроены от берега пристани до базарной площади, где состоялся митинг в честь нашего освобождения. Мы, босые, накрытые рогожами, от радости не чувствовали холода.

После митинга нас всех пригласили в столовую, затем в баню. Дали нам новое нательное белье, по паре новых кожаных сапог, а потом и верхнюю одежду. Затем нас распустили по квартирам.

День освобождения узников «баржи смерти» — день героического подвига славных моряков Волжской военной флотилии. Этот день с благодарностью вспоминается оставшимися в живых бывшими пленными.

В ответ на подвиг моряков Волжской военной флотилии в октябре 1918 года все выздоровевшие товарищи пошли добровольцами в ряды Красной Армии и с оружием в руках защищали Советскую Родину от нашествия врагов. Большинство освобожденных из «баржи смерти» погибло за Родину на фронтах гражданской войны, некоторые умерли, небольшая часть бывших узников ныне здравствует.

Геройский подвиг моряков Волжской военной флотилии останется у нас навсегда в памяти, и никогда не умрет наша искренняя благодарность морякам и их отважным командирам — нашим освободителям.

«Вспоминая былые походы». Воспоминания ветеранов Волжской военной флотилии. Горький, 1968. С.96-102.
Красное казачество всегда было частью Советского народа, верным защитником Советской власти !

Аватара пользователя

Автор темы
Борис Фролов
Сообщения: 284
Зарегистрирован: Апрель 2016
Благодарил (а): 1 раз
Пол: Мужской - Мужской
Belarus

Мифы про баржи. Все с точностью наоборот !

Сообщение Борис Фролов » 17 июл 2018, 19:09

Невлер
Воспоминания баржевика (1918 г.)

Стиль и пунктуация автора сохранены.
С первых дней «Октябрьской революции» буржуазия пророчила трехмесячное существование Советской власти, но убедившись в 1918 г., что пророчество не сбывается, избрала для свержения Советской власти путь вооруженных кулацких восстаний, и большую услугу в этом оказали ей эсеры и меньшевики.

Одно из таких кулацко-эсеровско-меньшевистских вооруженных восстаний охватил[о] Сарапульский уезд, о котором я и хочу поделиться воспоминанием.

Местом начала этого восстания был гор. Ижевск с несколькими десятками тысяч рабочего населения, но это не помешало вожакам контрреволюции сколотить в Ижевске свое гнездо, и /330/ сделать свое предательское дело. Почва для контрреволюционного гнезда в Ижевске благоприятствовала, с одной стороны, крупная с.-р. Организация, и с другой: рабочий Ижевска — это местный житель, мелкий собственник, имеет дом, корову, землю, с крестьянской мелко-буржуазной психологией, не проварившись еще в пролетарском котле, легко поддавался под влияние эсеро-меньшевистской агитации, тем более, что вожди с.-р. [и] меньшевиков не только не были изолированы, но свободно расхаживали на митинги, собрании, и открыто призывали к свержению Соввласти, используя как средство своей агитации тяжелый продовольственный кризис того времени, и без того сильно волновавший ижевского рабочего. Почва к выступлению постепенно подготовлялась, и толчком послужил образовавшийся в это время чехословацкий фронт (захват гор. Казань), который требовал пополнения бойцами. Лучших революционных рабочих, а также военную силу Ижевский Совет отправил на фронт. Эти воспользовались вожди контрреволюции, и дали сигнал к вооруженному выступлению.

Эсеро-меньшевистское выступление
7 августа в 11 часов утра был созван на Заводском дворе митинг в несколько тысяч человек. Выступающие с-р. [-]меньшевистские ораторы, во всем обвиняя «большевиков», призывали соединиться с Казанью для совместной борьбы с большевистской властью, обещая при свержении сытую вольную жизнь. Когда масса была наэлектризована контрреволюционными призывами, достаточно было выкрика «К оружию», как многотысячная толпа, бросилась к вблизи стоящему оружейному складу, и вооружившись винтовками, приступили к обезоруживанию и расстреливанию большевиков.

Первым местом наступления был Совет раб[очих] и солд[атских] депут[атов], а последним был арсенал (оружейный /331/ склад), который до 4-х часов ночи защищался небольшой группой коммунаров во главе с военным комиссаром, погибшим в этом бою.

С 8-го августа диктатуру пролетариата в Ижевске сменила трехмесячная диктатура буржуазии, стоящая тысячи жизней рабочих и крестьян. Только в день первой годовщины «Октябрьской революции» (7 ноября) Красная армия отвоевала гор. Ижевск.

Ижевцам за их выступление весьма благодарен должен быть адмирал Колчак, т.к. Красная армия, уделив вниманию Ижевскому выступлению, отвлеклась в течение трех месяцев от Колчака, что дало возможность ему укрепиться дойти до Казани.

Ночь в Ижевске
Весть об Ижевском восстании быстро распространилась по району, и я узнал [о нем в] верстах в десяти по Гольяновской жел[езной] дор[оге]. Поезд в Ижевск отказался следовать, решил идти пешком, и к вечеру по приходе в Ижевск на окраине уже встречались с.-р.-меньшевистские патрули, которые у встречных проверяли документы, арестовывали, расстреливали. Пробраться дальше не было возможности, вынужден был остановиться в квартире отца жившего на окраине.

Ночь томительно тянулась. У арсенала постепенно затихала стрельба, и заканчивался последний бой.

Дождавшись утра, я вышел на улицу.

Вооруженные [люди] с белыми повязками на фуражках (не смешивайте нас с красными) шныряли, искали жертв, арестовывали кто только имел какое-либо отношение к Советам. Оставаться в Ижевске было опасно, ибо можно было нарваться на знающих мою партийную принадлежность, и мне сообщили, меня уже искали. /332/

С большой осторожностью добрался до лесу, прошел верст восемь тропинкой, и у речки нарвался на заставу. Никакие убеждения не помогли, и меня воротили под конвоем в штаб. По дороге я вел себя вне подозрения, разговаривал с конвоем, угощая папиросами, расположил их к себе, и уловив удобный момент, бежал в лес. Пущенные в след пули миновали, и только поздней ночью с большой осторожностью проселочной дорогой добрался в Сарапул.

Наступление на Ижевск
Об Ижевском вооруженном выступлении, в Сарапуле уже знали от прибежавших товарищей раньше меня. Для подавления этого восстания, 10 августа в Сарапуле было сформировано два отряда. Один в 300 человек, в котором я был, отправился в Ижевск через Гольян, второй в 400 человек ушел через Агрыз. Последний был окружен у Ижевска и целиком почти попал в плен; наш же отряд почти без боя подошел 18 августа к Ижевску, где встретил сопротивление, и начались бои.

В это время в Ижевске офицерством производились массовые расстрелы, это вызвало среди рабочих большое негодование, и население отказывалось было пойти на фронт, требовало сдаться.

Но под угрозой расстрела (около 40 рабочих, отказавшихся пойти на фронт, были расстреляны на главной улице у всех на глазах) офицерская власть выгнала многолюдную армию.

После семидневного боя наш небольшой отряд не выдержал перед десятитысячной армией, и побежал.

Эсеро-меньшевики в Сарапуле
После захвата Ижевска, с.-р.-меньшевистская армия под командой офицерства быстро двинулась вперед и 30 августа, в 5 часов утра вошли в Сарапул. Начались аресты, я был арестован на /333/ своей квартире и приведен в штаб, куда тоже привели т.т.Седельникова, Будрина, Шагалова, Мутьяна и других свыше 100 человек.

В 12 часов дня осмотреть арестованных пришел в штаб пьяный офицер Паник, который, обходя арестованных, награждал руганью, угрожал расстрелом, и наконец взгляд его пал на меня (я был хорошо с ним знаком годов десять). «Ты зачем?» — спросил он. «Для выяснения личности задержали», — отвечаю. «Иди домой». Воспользовавшись этим, я ушёл. Но вечером я был вторично арестован и приведен в контрразведку. «Этот красный наступал на Ижевск», — передает начальнику один из арестовавших меня, и меня посадили в темную комнату. Сижу один, и о судьбе других арестованных мне неизвестно. Поздней ночью в открываемой двери оказался начальник разведки, показывая на меня, сказал пришедшему конвою, среди которых был Сарапульский торговец Леденцев, «Вот его» — «да не зевайте». Конвоиры щелкнули замками винтовок, окружили меня цепью, и повели по Красной улице по направлению к реке Сарапулке.

Ночь была темная, благоприятствовала побегу, заговариваю с конвоирами, спрашиваю: «Куда меня ведут?» «Туда, куда наших водили», — отвечает торговец-конвоир.

Зорко наблюдая за движением конвоиров, проходим мост р. Сарапулки, приближаемся к винному складу, охраняемому часовыми (мне не было известно, что винный склад превращен в тюрьму), привели в контору, обыскали и посадили в камеру №2. Камера шагов 12 в длину и ширину, арестованных же было человек 40, которые разместились на нарах и по всему полу. В камере духота, вонь. Среди арестованных увидел тов. Зыкова (ижевский рабочий-партиец) и пристроился к нему на нары. К нам подошел тов. Мутьян (партиец) и мы провели до утра в разговоре, и так потекли тяжелые кошмарные дни и ночи.

Тюремные условия были невыносимые, прогулок не было, и круглые сутки находились в душной вонючей камере, битком набитой арестованным[и], «парашка» выносилась раз в день, бани /334/ не было, паразиты заедали. Питание состояло из горячей воды и водяной вонючей похлебки.

На все наши требования, отвечали избиением, расстрелом. Тюрьма была переполнена, а арестованных беспрерывно приводили. Ежедневный приход арестованных почти не превышал все же ночной «расход» (расстрел).

Расстрелы производились ночью, жертвы подготовлялись предварительно днем и переводились в камеру «смерти», а ночью приходила контрразведка и уводила их в «расход». Это делалось с той целью, чтоб не разгласить о существовавших расстрелах, т.к. с.-р.-меньшевики опровергали перед населением свои расстрелы, которые производились иногда и днем. В 11 часов дня 4 сентября группа офицеров явилась в тюрьму, взяла из камеры «смерти» тов. Пиминова и другого, фамилию не помню, и увели в лес (под видом в Ижевск).

«Сегодня днём увели в “расход” передается из камеры в камеру». Днем 12 сентября явилась в тюрьму опять та же группа офицеров, взяли т.т.Седельников, Беляева, Шагалова и многих других, и увели по направлению к Старцевой горе. Расстрелы в две смены объясняли мы быстрым продвижением Красной армии к Сарапулу. И за каждое свое поражение на фронте жестоко мстили [на] арестованных.

Расправа контрразведки
18 сентября 10 часов вечера. Я услыхал крик, стрельбу доносившиеся с другого конца коридора. Подумал: начался преждевременный побег (побег предполагался на утро), передал т. Зыкову, Мутьяну, «приготовиться». Прислуживаемся: топот ног приближается. Щёлкнул замок нашей камеры, и в дверь влетают человек 30 вооружённых контрразведчиков во главе с Орловым.

«Раздевайтесь», — подаётся команда, началась расправа прикладом, штыком, раздели всех до белья. Я получил в награду несколько ударов, т.Зыков — штыковую рану и т.д. Наша камера закончена, перешли в следующую. И долго доносились крики, стоны, удары. Обход камер затянулся далеко за полночь. Начался вызов «в расход». «Зыков, выходи», — кричит Орлов, возвратившись к нашей камере. «Прощайте, товарищи», — прощаясь с нами, сказал тов.Зыков. «Прощайте, товарищ Зыков», — ответила камера. И сняв с себя рубашку, передав мне (я был раздет до гола), тов.Зыков вышел.

Долго ещё слышался вызов фамилии из других камер. Наконец затихло. В эту кошмарную ночь арестованные всей тюрьмы были раздеты, избиты и плюс 18 чел. расстреляно. «Это вам за Елабугу», — приговаривали контрразведчики (гор.Елабуга была занята Красной армией).

Камера «Смерти»
Еще с утра 25 сентября по камерам распространился слух, что сегодня расстреляют 25 «большевиков». Часов около 5 вечера, начальник тюрьмы обходил камер, и вызывал по списку «предназначенных». Войдя в нашу камеру, предложил предварительно выдать «большевиков» обещая в дальнейшем прекратить расстрелы, и стал вызывать: «Мутьян, Невлер, Вечтомов — выходи». «Прощайте, товарищи», — простились мы и вышли. Нас привели в камеру «Смерти», куда вскоре были приведены из разных камер остальные «смертники», которым оказались т.т. Вильда, Зылев, Будрин, Якунин, Комаров, Анисимов, Мутьян, Невлер, Вечтомов и т.д. 25 человек (остальных фамилии не помню). «Товарищи, нас скоро поведут расстреливать, нападем на сопровождающий конвой», — заявил тов. Вильда. Быстро условившись «начать» по сигналу тов. Вильда, и улеглись на нары, ожидая прихода контрразведки. «Идут!» Прислушиваясь к каждому производящему шороху в коридоре, медленно тянулись кошмарные мину/336/ты, ожидая, вот, вот, идут. Не вытерпели нервы у тов. Мутьяна: «не дамся живым, повешусь». Гвоздь в стене и шнурообразный пояс послужили орудием, и тов. Мутьян, простившись с нами, приступил к самоповешанию, долго мучался, обращаясь у нам за помощью. Наконец: повис. Вдруг стук павшего тела разнесся по камере. «Несчастье — гвоздь не вытерпел», — проговорил тов. Мутьян, пробовал было еще, но стук привлек внимание начальника тюрьмы, который поставил часовых наблюдать за камерой.

Тишина, только доносился взрыв снарядов, Это Красная армия наступает, и изредка шорох с коридора вызывал тревогу у «смертников». А контрразведка не идет, очевидно удрала, напугавшись наступления Красной армии и не успела расстрелять «предназначенных».

Наконец рассвело, и первая кошмарная ночь в ожидании расстрела прошла. Днем было менее тревожно, но с наступлением ночи, опять, прислушивание к каждому шороху, ежеминутно ожидая прихода за нами. И так семь кошмарных ночей, и каждый шорох, каждое движение в коридоре вызывало тревогу у «смертников», ежеминутно ожидая своего расстрела.

Баржа (плавучая тюрьма)
Рано утром 1 октября из окон камеры мы увидели идущий к тюрьме усиленный отряд. «Идут за нами, настал наш час», — решили мы, и сожалели, что это свершается днем.

Отряд вошел в тюремный двор, вскоре донесся щелк замков дальних армий, а потом топот ног, шум и выкрики «нас эвакуируют». Арестованных, камера за камерой, отправляли под конвоем к реке Каме. Нас увели последних. Посадили в баржу, стоящую у берега; в барже уже находилось до 1000 арестованных. Когда всех арестованных посадили в баржу, люки закрыли, и баржу поставили среди Камы на якорь. В барже было темно, холодно, грязно, на вершок воды, покрытой тонким слоем соломы, на которой расположились арестованные. /337/

На рассвете баржу сняли с якоря, и повели вверх по Каме, тов. Мутьян обдумывал побег. Посоветовавшись с нами о побеге, он попрощался с нами, взял «парашку» и попросился у часовых вынести ее. Часовые открыли люк, тов. Мутьян вылез на палубу, и вместе с «парашкой» полетел через борт в Каму. После нескольких выстрелов часовые спустили лодку и погнались. Поймав тов. Мутьяна, его притащили на палубу, расправились с ним и труп бросили в Каму.

Днем баржу привели к Гольянам (40 верст по р.Каме от гор. Сарапула) и поставили опять на якорь среди Камы, куда вскоре прибыла контрразведка, которая через открытый им люк начала вызывать: «Ходырев (ижевский рабочий, сидел со мной вместе в 1907 г. в Сарапульской тюрьме)! Выходи», и так вызвали 24 человека. Всех вызванных расстреляли и бросили в Каму.

Ночные расстрелы в тюрьме были заменены ежедневными на барже.

Баржа снаружи (на палубе) охранялась часовыми, которые на просьбу арестованных «дайте хлеба» (арестованным выдавалось на 3-4 дня половинка хлеба и вода из Камы) открывали люк и давали, но за каждый свой кусок хлеба требовали от арестованного сапоги, пальто и т.д., что случайно осталось не отобранным, и если арестованный не соглашался на такой «товарообмен», тут же вызывался на палубу, намеченное отбиралось, а самого расстреливали, и такой «работой» часовые гордились. «Мою грудь украшает комиссарская кровь», — стуча по груди, говорили часовые после каждого расстрела.

Массовый расстрел
Утром 30 октября на баржу прибыла контрразведка, открыла люк. «Вылетай как пробка из бутылки по 5 человек», — раздается команда. Пять человек поднялись на палубу, раздались выстрелы. «Следующие вылетай», повторилась команда, я вы/338/шел во второй пятерке. «Как фамилия?» — кричит офицер со списком в руках. «Петров», — отвечаю. Перед глазами представилась следующая картина: на палубе валяются трупы (Комарова и Яромаского председателя Совета, фамилию забыл), на борту расстреливают троих братьев Красноперовых, Вечтомова колют штыками и двое со штыками замахнулись на меня.

«Брошусь в Каму», — мелькнула мысль, и бросился бежать к борту. За мной часовые (один успел ударить прикладом), перебежал на другую баржу (рядом была предварительно поставлена другая баржа для удобства процеживания арестованных), и я неожиданно полетел в открытый люк. А на палубе только раздалось «следующий вылетай», после этого выстрелы, и опять — «следующий вылетай». После каждого вызванного пятка оставшиеся кубарем летели в люк другой баржи. «Процедили всех», только наши ряды поредели и кровь с палубы текла на нас.

«Вылетай друг за другом», — подаётся снова команда уже во вторую баржу. Прошли один за другим через строй часовых, и начали было располагаться в барже на свои места. «В две шеренги стройся», — раздаётся команда офицера, мы выстроились. «По порядку номеров рассчитайсь», — повторяется команда. «Первый, второй и т.д. двести двенадцатый не полный», передаёт последний. «На места», — заканчивает офицер команду и закрывает люк. «423 человека, ещё приёма на 4 хватит», — шутим мы между собой, и устраиваемся на свои места.

На палубе «баржи смерти». Фото из книги: Волжская военная флотилия в борьбе за власть Советов (1918-1919). Сб.док. Горький, 1979.
Освобождение
На другой день (31 октября) утром часовые передают нам: «Т[оварищи]., сегодня повторим вчерашнюю бойню». Вскоре прибыла контрразведка, подготовляясь повторить «баню». Открыли люк. Вдруг быстро люк закрылся и завален тяжестями, на палубе суматоха. «Что случилось?» — спрашиваем часовых. «Английская флотилия идет вас расстреливать», — отвечают /339/ часовые. В барже арестованные полезли к «наблюдательному пункту» (небольшое отверстие в верхней части баржи, служило у нас «наблюдательным пунктом»). «Аэростат и пять миноносцев приближаются к барже», — передает наблюдатель. С палубы контрразведка уже удрала, остались одни часовые. «Вытравить якорь», — громогласно раздается с флотилии. Загремела цепь, якорь вытравлен, баржу взяли на буксир и повели вниз по Каме окруженный миноносцами. Среди арестованных настроение поднялось, бегали внутри, друг на друга в темноте налетали. «Куда нас повели», — спрашиваем у часовых. «В Уфу, расстреливать», — отвечают часовые.

К вечеру баржу привели к Сарапулу, поставили опять на якорь среди Камы. Еще минута, и на палубе поднялся шум, беготня (это матросы часовых снимали). С люка сбросили тяжесть и открыли «Живы, товарищи?» — спрашивают нас матросы с флотилии. «Наши! Наши!», — кричат в барже, и все мы полезли на палубу, бросая на «Ура» матросов (флотилия с Балтийского моря под командой тов. Раскольникова прибыла на Каму) прибыли на баржу представители Сарапульского ревкома (среди них был т. Парамонов), попросили нас до утра остаться на барже (ночь была холодная, а были голыми). Всю ночь на барже раздавались песни, приготовляя каждый себе костюм из привезенных рогож. А утром «баржевики» принаряженные в костюмы из рогож вышли все на палубу. Над городом развивались красные флаги, и трудящиеся Сарапула с музыкой и красными знаменами пришли на берег встречать «своих». Подхватывая «людей в рогожах» на плечи, и шествие двинулось к городу.

Многие не встретили «своих» по которым на красной площади спели «Похоронный марш».

А «люди в рогожах» приступили к социалистическому строительству страны.

ЦГА УР. Ф. Р-1061. Оп. 1. Д. 13. Л. 1-3, 5-11.

Чураков Д.О. «Бунтующие пролетарии. Рабочий протест в Советской России (1917-1930-е гг)». М., Вече, 2007. С.329-229.
Красное казачество всегда было частью Советского народа, верным защитником Советской власти !


Вернуться в «Мифы белоэмигрантской прессы про большевиков !»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость